— Если разок под луной прошлись, это ещё не говорит о большой любви, — сказал я Василию Ивановичу.

— Но с чего-то же надо начинать. Доброй ночи!

Я сразу заметил к своей персоне внимание со стороны товарища Сарской. Да и она сама как бы девушка-то весьма красивая. Её невозможно не заметить. Она броская, яркая, рисковая, и в чём то даже дерзкая.

Пройдя несколько метров от штабной землянки, я увидел, как в сторону медицинского пункта «проскользнул» чей-то силуэт. Даже гадать не надо, кто отправился на приватную беседу с медиками. Только у одного из моих товарищей образовалась сильная «зависимость» от посещения медпункта.

В палатке уже все спали, когда я решил сесть за письмо сестре. Оставалось ещё немного дописать и можно было отправлять весточку.

Странное ощущение, но во мне будто уживались два человека. Один мой предшественник, который помнил свою сестрёнку. Как он с Машей играл в доме родителей, как учился на дому наукам и разучивал вальс с ней прямо у тёплой печи в небольшой комнате. А ещё помнил, как она его провожала в лётную школу. Была одна Маша на вокзале и никаких более родственников с ней рядом.

А второй человек, это я из будущего. Отца не помнил, а воспитывал меня дядя. И мне всегда казалось, что я один. Ни братьев, ни сестёр. Своей семьи не построил.

Так что раз в новой жизни есть родственники, надо с ними держаться. Тем более, Маша писала, что и брат объявился.

От своих размышлений я вернулся в реальный мир и продолжил дописывать письмо в полумраке палатки. Меня даже не отвлекали всхрапывания Артемьева и Пети Кожина.

И в этот момент в палатку вошёл Ростислав Шадрин.

— Добрых вечеров! — сказал я.

— Ага, — проворчал командир первой эскадрильи.

Он шагнул дальше, зло сорвал фуражку и швырнул её на свою пустую койку. При свете керосиновой лампы на правой щеке Ростислава отчётливо алела свежая пятерня.

Похоже, Зина Куйко не сдаётся на милость ловеласу.

— Я смотрю, ПВО нашего медпункта работает без сбоев? — спросил я, откладывая карандаш.

— Смейся, смейся, Михайлов, — проворчал Ростик, обиженно потирая щеку.

Я посмеялся, сложил письмо в треугольник и убрал в гимнастёрку. Ростислав разделся, подошёл к буржуйке и присел рядом с ней, обогревая руки.

— Нет у этих женщин сердца. Я к ней со всей душой, с самыми чистыми намерениями. А она… опять по морде.

Ростислав отошёл от печки и сел напротив меня.

— Ты свой… точнее, свою «открытую душу» куда пытался пристроить? — спросил я.

Шадрин напрягся, сжал кулаки и продолжил.

— Я ей говорю: «Зиночка, ваши глаза сияют ярче, чем звёзды в летнюю ночь». Хотел приобнять аккуратно, от избытка чувств. А она мне как закатает по физиономии. Я же лётчик, командир. Можно сказать, Сталинский сокол.

— Ну да. Хорошо, что не Гудзонский ястреб, — ответил я, стараясь не разбудить спящих.

— А это ещё кто? — переспросил Ростик.

— Да никто. Я же тебя предупреждал — девушка замужем. А ты этого понять никак не можешь. Как будто не может быть такого, чтобы девушке ты был неинтересен.

— Нет. Я всегда был им интересен… ой, ничего ты в романтике не понимаешь, Андрюха, — махнул рукой Шадрин и пошёл к себе в кровать.

Ростислав лёг и повернулся сначала к стене, но потом вновь ко мне.

— Николаич, ну может ты с ней поговоришь?

— О чём? Мол, Зиночка, дай шанс Ростику, и всё равно, что ты замужем. Не неси пургу, — ответил я.

— Ну, дружище. Я уже не знаю, что делать. Влюбился, значит. Прям по уши!

Обалденное признание капитана Шадрина! Как будто не понимает, что для любви нужны два человека. Это как минимум.

Только я собирался ответить ему, как в другом углу заскрипела кровать.

Кто-то громко зевнул, и после чего из-под одеяла показалась голова Васи Пупкина. Он сонно похлопал глазами, уставился на пылающую щеку капитана и деликатно кашлянул.

— Извините, товарищ капитан, что вмешиваюсь. Но вот моя мама всегда говорила: чужая душа — она как улей с мёдом. Если с ходу голыми руками лезть, без дымаря, да ласкового слова, то только по морде от пчёл и получишь.

Я посмеялся, поспешно закрывая рот ладонью, чтобы не разбудить остальных.

— Спи давай. Тоже мне, пасечник нашёлся, — проворчал Ростислав.

— Просто мама учила: если человек обжёгся, надо ему добрым советом подуть. А вы, товарищ капитан, в следующий раз ей конфету подарите. Мама говорила, от сладкого даже самые строгие пчёлы добреют…

Шадрин только махнул рукой, отвернулся к стенке и с головой укрылся. Я уже не в силах сдерживаться, беззвучно трясся от смеха.

— Спокойной ночи, пасечники, — буркнул Ростислав.

Утром я ещё раз проверил своих ребят, которые летели на прикрытие штурмовиков сегодня.

Артемьев был как и всегда серьёзен и постоянно что-то бурчал под нос. Его ведомый старший сержант Булкин в отличие от Борисовича под нос не бурчал. Зато он в нём ковырялся.

— Слава, ну хорош уже нефть там искать, — сказал я, одёргивая Булкина от его нервного тика.

— Командир, ну ноздри забились. Надо… про… прочистить… ай! — воскликнул Слава.

Он как раз запихал в нос аж наполовину пальца. Что там можно так глубоко искать мне непонятно. Тем не менее «глубинное бурение» Булкина было остановлено хлопком по рукам от Артемьева.

— Всё, прекратил, — сказал Слава.

Мы быстро прогнали некоторые особенности и провели пеший по-лётному с другим звеном. Старший всей группы был Шадрин, но он пока не появился.

Уже и Зина Куйко пришла на стоянку, чтобы проверить состояние ребят, а командира первой эскадрильи всё нет. Я подошёл к старшему военфельдшеру и встал рядом с ней, смотря как парни общаются между собой в ожидании Ростика.

Начальник медицинского пункта Зина Куйко стояла рядом, сложив руки на груди. Слабый ветер развевал выбившуюся из-под берета прядь рыжих волос.

— Всё нормально, Зин? — спросил я.

— Да, а что?

— Нет, ничего. Как спалось?

Зинаида улыбнулась и посмотрела на меня пристально.

— Нормально. Только я и моя койка в медпункте. Говори уже прямо, что хотел?

Я улыбнулся и рассказал ей про Ростислава. Зина посмеялась и рассказала о визите.

— Уже и не знаю, как ему сказать. Предупредила, что в следующий раз удар будет аккуратный, но сильный. И не