Негромкий, но настойчивый. Словно кто-то палкой по двери бил. Только в окно.

— Милорд! — голос Тардыка. — Милорд, вставайте!

Я открыл глаза. За окном едва светало. Серая мгла, в которой ещё не разберёшь, то ли утро, то ли вечер. Но по логике — утро. И судя по тому, как управляющий ломится, утро это наступило давно.

— Чего? — прохрипел я, садясь на кровати.

— Народ собрался, милорд. У ворот. Ждут.

— Чего ждут?

— Молитвы, милорд. Вы ж велели алтарь освятить.

Я потёр лицо. Точно. Алтарь. Веселитель. Бочка. Чёрт, ну и затея.

— А чего ты в окно стучишь? Второй этаж, неудобно же.

— Так я стучал в дверь, вы не слышали. Я решил в окно глянуть, не случилось ли чего, а может, нету вас. Но вы тут. Просто спите крепко.

Блин, настолько логично в такой ситуации, что даже стыдно стало, что спросил.

— Сколько времени?

— Уже шестой час, милорд. Пора.

— Шестой час? Это ж ещё ночь!

— Для крестьян — уже день, милорд. В полях работать надо, пока свет есть. А они ждут.

Я выругался, сказал, что сейчас буду, натянул штаны, накинул рубаху. Щит с Даней прихватил на всякий случай — мало ли что. Глефу оставил в спальне. Не с оружием же на собственный же народ идти. Выйдя на крыльцо, я офигел.

У ворот усадьбы толпились люди. Много людей. Тысяча, может больше, может меньше. Не умею так точно на глаз людей считать. Но весь город, похоже. Мужчины, женщины, дети, старики. И все смотрели на меня. Тихо, молча, с каким-то странным ожиданием. Как на последнюю надежду. Или на цирк. Скорее второе.

Глава 33

— Это они все? — спросил я Тардыка.

— В основном, милорд. Кто не пришёл — те уже в поле. Но они помолятся на месте, когда увидят знамение.

— Какое знамение?

— Ваше, милорд. — управляющий посмотрел на меня так, будто это было очевидно. — Вы же жрец. Вы богов призываете. Должно быть знамение.

— А если не будет?

Он помолчал.

— Будет, милорд. Я верю.

Я хотел сказать, что вера — это хорошо, но боги — сволочи и могут обломать. Но вместо этого просто кивнул.

Храм, как объяснил Тардык, был тут же. Прямо за воротами усадьбы. Небольшая площадь, в центре которой буквально ещё вчера стояла статуя Анаркалиона. Теперь там не было ничего. Хотя нет, было. Огромная, литров на триста, бочка. Дубовая, крепкая, с железными обручами. На боку её кто-то коряво нацарапал что-то, похожее на руны. Я подошёл ближе. Интерфейс мигнул, и закорючки сложились в читаемые буквы.

«Слава Денису Веселителю, небожителю и подателю вина и хлеба».

Я повернулся к Тардыку.

— Это ты написал?

— Я, милорд. — он слегка поклонился. — Вы сказали — алтарь. Я подумал, на бочке будет понятнее. И люди увидят, кому теперь молиться.

— Тардык, — я не знал, что сказать. — Это… толково.

— Стараюсь, милорд. — он улыбнулся краем рта. — Небожитель — он ведь на небе живёт. А податель — потому что даёт. Я подумал, так будет правильно.

— Тардык, ты гений. Местный, но гений.

— Благодарю, милорд.

Я подошёл к бочке. Она пахла деревом и, кажется, вином. Пустая, но пахла. Я положил руку на обод, прикрыл глаза.

— И что дальше? — шёпотом спросил Даня.

— Освящать буду.

— Как?

— Понятия не имею. Но надо как-то.

Я сосредоточился. Вспомнил те редкие молитвы, что слышал в детстве от бабки. «Отче наш», «Богородице», «Царю небесный». Не то. Совсем не то. Тогда я открыл рот и начал говорить первое, что пришло в голову.

— О, великий Денис Веселитель! — голос мой разнёсся по площади. — Небожитель и податель! Прими этот алтарь! Пусть будет он тебе во славу, а людям — во благо! Даруй нам урожай и хлеб! Даруй нам вино и радость! Да будет так!

Толпа молчала. Я ждал. Ничего не происходило.

— Да будет так! — повторил я громче.

Ничего.

— Милорд. — шёпотом сказал Тардык. — Им надо повторять.

— Чего?

— Молитву. Они не знают слов. Надо, чтобы вы говорили, а они за вами.

— Твою мать. Точно. — выдохнул я. И снова заорал:

— О, великий Денис Веселитель!

— О, великий Денис Веселитель! — рявкнула толпа.

— Небожитель и податель!

— Небожитель и податель!

— Прими этот алтарь!

— Прими этот алтарь!

— Пусть будет он тебе во славу, а людям — во благо!

— Пусть будет он тебе во славу, а людям — во благо!

— Даруй нам урожай и хлеб!

— Даруй нам урожай и хлеб!

— Даруй нам вино и радость!

— Даруй нам вино и радость!

— Да будет так!

— ДА БУДЕТ ТАК!

И тут бочка дёрнулась.

Не сильно, едва заметно. Но я почувствовал. Изнутри, из пустого нутра, пошёл жёлтый туман. Он вытекал медленно, лениво, поднимался вверх, к небу, и там, на высоте, распадался на мелкие хлопья. Жёлтые. Пушистые. Они падали вниз, кружились, ложились на плечи, на головы, на землю.

— Снег? — кто-то выдохнул.

— Жёлтый снег? — удивился другой.

— Это знамение! — заорал третий.

Толпа взревела. Люди тянули руки к небу, ловили жёлтые хлопья, терли их между пальцев. И тут же кто-то чихнул. Потом ещё один. Потом ещё. Толпа начала чихать, икать, смеяться.

— Соль! — заорал мужик в первом ряду. — Снег солёный!

— Да какой же это снег? — крикнула бабка. — Это благодать! Небожитель посылает нам благодать!

Я стоял и смотрел на этот цирк. Жёлтый туман продолжал выходить из бочки, подниматься и падать пушистыми хлопьями. Люди ловили их, смеялись, чихали. И в какой-то момент я заметил, что земля под ногами стала… зеленеть. Из-под камней, из щелей между плитами, из канав, где неделями стояла грязная вода, полезла трава. Яркая, сочная, молодая. А там, где валялись овощные очистки, прорастали плети. Кабачки? Тыквы? Я не разбирался. Но они росли. Прямо на глазах. Заплетали стены, лезли на крыши, обвивали бочку.

— Это же плющ. — прокомментировал удивлённым голосом Тардык.

Толпа уже не просто кричала — она голосила. Люди падали на колени, плакали, смеялись, обнимались. Кто-то пытался поймать жёлтые хлопья и съесть. Кто-то просто сидел и смотрел, как трава растёт.

—