— Не я. — честно ответил я. — Это они. Это всё сделали люди своей верой.

— Так через вас. — управляющий смотрел на меня с каким-то новым, незнакомым выражением. — Вы его жрец. Вы призвали его. И он услышал.

— Похоже на то. — я равнодушно дёрнул плечом. В голове крутилась только одна мысль: не ешь жёлтый снег.

— Таких чудес в нашем графстве не видели… наверное, никогда.

Я посмотрел на площадь. На людей, которые молились, плакали, смеялись. На жёлтый снег, который всё ещё падал. На зелень, которая лезла из земли, из камней, из грязи.

— Это только начало. — сказал я. — Веселитель — бог плодородия. Так что урожай не должен пропасть. А со следующего года хороший нарасти должен.

— А зима? — спросил Тардык.

— Какая зима? Сейчас осень. У нас есть время. — ответил я первую мудроподобную чушь, что пришла мне в голову.

Он кивнул. Молча. И я понял, что он поверил. Не в бога, не в чудо — в меня. В то, что я говорю. И это было страшнее, чем если бы он не верил.

— Эй! — раздался голос Дани. — Саня! Ты только посмотри на это! Это ж лучшее шоу, чем на Масленицу!

— Даня, заткнись.

— А что? Жёлтый снег! Ха! Да это ж классика! Я такое только в анекдотах слышал!

Я вздохнул и посмотрел на щит. Рожа Дани расплывалась в довольной ухмылке.

— Ты хоть понимаешь, что это значит?

— Что бог бухла услышал твою молитву и послал знамение. Жёлтое. Солёное. Вон, бабы уже в платках собирают. Наверное, на зиму запасают.

— Это пиздец, Даня.

— Да ладно, Саня. Не парься. Это же хорошо. Люди счастливы, урожай растёт, барон при деле. А то, что снег жёлтый — так это ж не с неба упало, а из бочки вышло. Считай, техническая особенность.

Я хотел возразить, но не стал. Потому что он был прав. В каком-то смысле.

Толпа продолжала бесноваться. Кто-то уже выкатил бочку с пивом, наливал всем желающим. Кто-то нёс хлеб, мясо, сыр. Прямо на площади, прямо в жёлтом снегу, начался стихийный пир. Не ожидая приказа, не спрашивая разрешения.

— Тардык. — сказал я. — Пусть народ пока ест, пьёт, веселится. Но через час — в поле. Все. С утра и до самой ночи.

— Будет сделано, милорд.

— И ещё. Эту бочку, что на площади, не трогать. Это теперь алтарь. Пусть стоит. Кто мимо будет проходить — пусть знак уважения выказывает. Но не кланяться. Не хватало мне, чтоб перед моим домом толпу бабок раком заклинило.

— Понял, милорд.

Я развернулся и пошёл обратно в усадьбу. В голове гудело, в теле была какая-то странная лёгкость. Словно я сам стал частью этого чуда. Или это чудо стало частью меня.

— Саня. — сказал Даня. — А ты заметил, что жёлтый снег падал только на площади?

— Заметил.

— И трава выросла только там, где люди стояли?

— И это заметил.

— А что это значит?

— Что Веселитель — не дурак. Он дал ровно столько, сколько нужно. Чтобы люди поверили. Чтобы поняли — новый бог работает. И чтобы они работали сами.

— Умно.

— Это не я. Это он.

— Ну, может быть. А может, ты просто начинаешь думать как бог.

Я остановился. Посмотрел на щит.

— Даня, ты несёшь чушь.

— Нет, абсурд. Я несу в этот мир абсурд и справедливость.

Я покачал головой и пошёл дальше. Сон уже прошёл. Может, магия Веселителя сказалась, может — слияние со слизнем. Но в голове были только бодрость и ясность. Пойду поем и пойду в поля. Полюбас, надо народ попинывать и следить, чтоб не бухали вместо работы. А то всё божественное чудо проебут, в чём бы оно не выразилось.

Тардык оказался мужиком хватким. Пока я отходил от утреннего шаманства, он уже успел снарядить «карету». Карета — это, конечно, громко сказано. Обычная телега с четырьмя широкими колёсами, как у внедорожника, и с удобным сиденьем, заботливо устланным овечьими шкурами. Ни крыши, ни дверей. Зато две лошади — здоровенные, с огромными копытами, которые, казалось, могли впечатать в землю любой камень, и случайно попавшегося под них волка.

— Не королевский выезд. — сказал Тардык, помогая мне забраться. — но для наших дорог — лучше не придумаешь.

— А где трясти будет?

— Везде, милорд. Но вы держитесь.

Я держался. Телега тряслась, подпрыгивала на корнях, раскачивалась на ухабах. Но мы ехали. Мимо домов, мимо редких прохожих, которые провожали нас взглядами, полными страха и надежды. Жёлтый снег продолжал падать. Мелкий, пушистый, невесомый. Он не таял, не оседал, а словно висел в воздухе, подсвечивая рассвет каким-то потусторонним сиянием.

Поля открылись неожиданно. Ещё минуту назад были дома, заборы, кривые улочки — и сразу за стеной ширь. Ржаные поля, пшеничные, овсяные. И всё это — колосилось, цвело, росло. Прямо на глазах. Стебли вытягивались, колосья наливались и сгибали стебли под своей тяжестью. Корнеплоды тоже были. Не то репа, не то брюква, а может и просто свекла необычная, с морковкой. Они тоже на глазах наливались и чуть ли не сами вылезали из земли своими спелыми круглыми боками. Кругом падал жёлтый снег. Падал на землю, таял, и там, где он касался, всё оживало.

Крестьяне в поле были. Много. Сотни. Они не работали. Они стояли и смотрели. Кто-то с раскрытым ртом, кто-то на коленях, кто-то просто замер с серпом в руке и не мог пошевелиться.

— Это что ж, Господь… — начал было Тардык, но осекся, вспомнив, что Господа тут нет.

— Это Веселитель, — поправил я. — Он обещал урожай. Он его дал.

— Но как же так? Мы ж не успеем собрать. Его ж ещё обмолачивать, сушить…

— Успеете, — сказал я, хотя сам не был уверен. — Пока снег идёт — урожай не пропадёт. Работайте! — это я уже громким голосом обратился к народу.

Люди зашевелились. Неохотно, словно просыпаясь ото сна. Кто-то начал водить серпом, кто-то вязать снопы. Я слез с телеги, прошёлся по полю. Под ногами хрустела стерня, пахло землёй, зеленью и ещё чем-то неуловимым. Свободой, что ли. Люди приступили к уборке. Что меня поразило — на поле даже была клубнекопалка. Какая-то