фюзеляжу, похлопал самолёт как бы благодаря его за хорошую работу.

— Двигатель тянул ровно. На боевом развороте, когда сектор газа до упора сунул, он чуть сизым дымком плюнул, но обороты не просели. Температура воды выше девяноста не лезла, даже когда от «мессера» на максимале уходил. Масло тоже в норме.

Донских удовлетворённо кивнул и тоже погладил ладонью борт ЛаГГа, словно это был верный конь, а не самолёт.

— Добре. ЛаГГ он и ласку любит, и догляд. И тогда не подведёт, — улыбнулся Акимович.

Я указал на закопчённый нос истребителя и подвёл старшину ближе.

— Двигатель-то в норме, а вот УБС после второй очереди замолчал. Гляньте пневмоперезарядку. Мне показалось, воздух где-то в магистрали травит.

Старшина выдохнул пар изо рта, нахмурил густые с проседью брови и тут же кивнул.

— Усё сделаем, Николаич.

Только я отошёл, как увидел, что механики вновь разгружают из ЗиС-5 ящики со снарядами и бомбы.

— Акимыч, это сегодня уже третий грузовик. Куда столько? — улыбнулся я, показывая на разгружающих.

— Гутарят, чтобы ещё ждали. Вы пока летали, 40 бочек с бензином привезли. Нам уже закапывать некуда, — ответил старшина.

Я кивнул и ещё раз глянул на бойцов, которые вытаскивали из кузова очередную бомботару с ФАБ-50. Действительно, давно я не видел, чтобы вот так завозились нам боеприпасы.

Глава 28

Поблагодарив механика Донских за работу, я начал уже отходить от самолёта, но меня перехватил Пупкин.

— Товарищ старший лейтенант, задание…

— Без гимнастики, Вась. Нормально всё. Держишься хорошо. Команды слышишь в эфире. Вот только когда мы не в самой «мясорубке», под меня лезть не надо. Ты же так лишаешь себя хорошего обзора, понял?

Я показал Васе ещё раз, как ему правильно лететь со мной в паре. Всё же располагаться сзади и выше — тактически более выгодно, чем лететь ему с принижением.

— Запас высоты легко конвертируется в скорость при резком манёвре, позволяя тебе быстро догнать ведущего или спикировать на врага, атакующего ведущего.

— Понял, Андрей Николаич, — кивнул Василий.

— Это хорошо. Давай руки мыть и на ужин, — сказал я и отпустил Пупкина.

Я уже сделал пару шагов в сторону штабной землянки, как Вася меня снова остановил.

— Командир, а вы ничего не чувствуете? — спросил он.

Вася и раньше мог задать непонятный вопрос, но в данный момент он мне показался совсем уж странным.

— Ты про что?

— Ну вот смотрите. Уже неделю летаем на патрулирование, чтобы ни один самолёт, особенно «рама» не подлетел к Орлу. Раньше такого не было.

«Рамой» мы называли самолёты-разведчики Fw-189. Да, в последние дни они всё чаще стали залетать к нам и приходилось их сбивать. А это было не самой лёгкой задачей.

— Немцы выдыхаются. Они уже с трудом проводят атаки на позиции в районе Орла. На других участках то же самое происходит. Вот они и пытаются найти брешь в обороне с помощью разведки.

Василий кивнул, поправил свою шапку-ушанку и задумался.

— Мы ж так и не отомстили за Шадрина. «Эксперт» пару раз всего объявлялся.

Я подошёл ближе, чтобы Пупкин меня услышал чётко и ясно.

— Наша самая лучшая месть будет, когда мы победим. Чтоб эта тварь своей собственной желчью захлебнулась от безысходности. А для этого мы должны выполнять поставленные задачи, несмотря ни на что.

— Понял, товарищ командир. Просто… уже ноябрь. Война идёт который месяц, а мы всё отступаем либо обороняемся, — кивнул Вася и расстроено посмотрел на меня.

Я поднял воротник куртки, чтобы не задувало в шею. На календаре и правда уже 13 ноября. Фронт, судя по всему, стабилизировался. Да и у немцев всё пошло не так, как было предусмотрено планом операции «Тайфун».

Причём даже и близко не так, как я знал из истории.

— «Эксперт» своё получит. А по поводу войны и жизни вообще есть хорошие слова: всё течёт, всё меняется, Вась, — ответил я.

Пупкин искренне улыбнулся.

— А моя мама любила говорить: «ничто не ново под луной».

— Твоя мама любит Карамзина? — спросил я.

— Эм… вообще-то всегда говорила, что любит меня и отца, — застеснялся Василий.

Я улыбнулся и похлопал своего ведомого по плечу.

— Николай Карамзин — это русский поэт, историк и писатель. Он написал стихотворение: «Ничто не ново под луною. Что есть, то было, будет ввек. И прежде кровь лилась рекою, и прежде плакал человек».

— Я в школе плохо литературу учил. А вот мама мне любила читать стихи, — ответил Вася и опустил голову.

Он медленно повернулся, собираясь уйти, но я его придержал за локоть.

— Вась, подожди. А почему ты говоришь, что мама именно «любила читать стихи»?

Только сейчас заметил, что Пупкин говорит о маме в прошедшем времени.

— У меня бабушка в Белостоке жила. Мама и папа поехали туда навестить её. Должны были 22 июня оттуда выезжать. Когда я летом ещё в госпитале был под Вязьмой, встретил там родственницу. Она мне и рассказала, что немцы сначала церковь сожгли с людьми внутри, а потом и всех, кого рядом поймали, убили. Кого-то расстреляли, а кого-то повесили. Маму с отцом тоже.

Вася опустил голову. Я приобнял его за плечо, хоть это и не такая уж большая поддержка. Представляю, как моему ведомому тяжело это всё вспоминать. Ничего нет святого и человеческого в этих гадах, пришедших к нам.

В штабной землянке Коровина не оказалось. По словам военного комиссара полка Храмцова, Василий Иванович убыл в штаб армии. Такого тоже не случалось уже довольно давно. Не было его и на ужине, так что я уже и не рассчитывал командира полка сегодня увидеть.

Однако, едва я зашёл в палатку, меня тут же позвали в землянку. Как объяснил мне адъютант нашей эскадрильи Тимофей Скворцов, командир меня ищет, и я срочно должен быть у него. Практически «ещё вчера».

— Разрешите войти? — спросил я, приоткрыв дверь.

— Андрюха, заходи быстрее и дверь закрывай. Холодно уже, — махнул мне Коровин, который был ещё в своём утеплённом лётном комбинезоне.

Василий Иванович летал в штаб армии на восстановленном силами наших техников У-2. Его недавно даже поставили в штат к нам в полк. Оттого Коровин и стоял у печки и грел руки.

— Ух! «Генерал Грязь» ушёл, а ему на смену пришёл «генерал Мороз», — улыбнулся командир полка.

—