class="p1">Храмцов подошёл ближе и что-то собирался сказать Коровину.

— Вы, товарищ майор, забываетесь, кто я.

— А вы, товарищ политрук, охренели. Совесть надо иметь, чтобы такое говорить, Виталя. Так, всем на ужин, — скомандовал Василий Иванович.

Мы с Гавриловым вышли, а комиссар и командир полка остались вдвоём. С улицы было слышно, как они общаются на повышенных тонах.

В столовой все сидели молча. Слышно было только, как гудит холодный ветер за окнами. Лётчики моей эскадрильи сидели за столами, ссутулившись над тарелками с остывшей кашей. Аппетита ни у кого не было.

— Всем есть через не могу. Завтра новый день и новый бой, — сказал я, опускаясь на своё место рядом с Васей Пупкиным.

Напротив меня сидел задумчивый Артемьев, ковыряясь ложкой в тарелке.

А за соседним столом уже было оставлено пустое место.

Через несколько минут пришёл и Коровин с Храмцовым. Когда они зашли, за ними появилась и Зина Куйко. Она медленно прошла между столами и села за стол с механиками.

— А почему техсостав здесь? — услышал я вопрос от Храмцова.

— Мой приказ. С БАО вопрос решён. И прекращай включать истинного комиссара. Надоел! — тихо сказал Василий Иванович.

— Я наоборот «за». Это сплачивает коллектив. Одобряю ваше решение.

Коровин покачал головой и подошёл к своему столу. Командир полка взял гранёный стакан и посмотрел на всех.

— Ну… помянем, — тихо произнёс он.

В столовой все поднялись со скамьи, сжимая в руках кружки. Я посмотрел на своих парней.

Шамиль стоял с прямой спиной, глядя как будто сквозь брезентовую стену палатки столовой. Юный Петя Кожин заметно побледнел, а его кадык нервно дёргался.

У дальней стены замерли наши техники, один из которых с трудом сдерживал слёзы. Это был как раз механик самолёта Шадрина.

А дальше я остановил свой взгляд на Зинаиде. Она стояла ровно, крепко обхватив жестяную кружку обеими руками, поверх накинутой телогрейки. Её обычно живое и насмешливое лицо в этот момент было словно мраморное. Она старалась сдержать эмоции, но я увидел, что по щеке медленно скатилась одна слеза, которую она быстро смахнула.

Коровин выдохнул и выпил первым. Следом и мы все, не чокаясь, опустошили залпом свои кружки.

Я закусил хлебом и посмотрел, как Зина прикрыла глаза и сделала небольшой глоток. Она сильно зажмурилась, но даже не поморщилась от обжигающей горечи. Только тихонько кашлянула, прикрыв рот тыльной стороной ладони.

А напротив места, где всегда сидел Шадрин, остался стоять полный гранёный стакан, накрытый толстым ломтем ржаного хлеба.

Следующий месяц казался мне какими-то не то что долгим. Это была настоящая пытка боевыми вылетами, слякотью и неопределённостью.

Наш Брянский фронт продолжал держаться на занимаемых ранее позициях.

Вылетая на прикрытие штурмовиков, я прекрасно видел, где сосредоточены немецкие танковые клинья и куда они постоянно пытаются прорваться. А ещё где стоят наши ключевые узлы обороны. Да и на каждой постановке задачи Коровин всегда обрисовывал наземную обстановку.

Так что я уже смог для себя определить, как строилась оборона в районе Орла.

Она выстраивалась в три эшелона.

Первым шёл передовой рубеж в 35–40 км южнее Орла. Он проходил по линии посёлка Кромы. Здесь развернулась как раз 4-я танковая бригада, которой в моём прошлом командовал Катуков. Я только недавно узнал, что именно его танки отбили наступление немцев на позиции 3-го десантного батальона, когда я был прикомандирован к ним в качестве авианаводчика. Как я понял, танки этой бригады делали постоянные засады вдоль главного шоссе.

Вторым эшелоном шли фланговые заслоны примерно в 20–25 км от города. Именно здесь разместился 5-й воздушно-десантный корпус. Десантники так и продолжали держать жёсткую оборону на юго-западном направлении в районе Нарышкино, чтобы отсекать любые попытки немцев обойти Орёл со стороны Брянска и Карачева.

На юго-восточном фланге стояли передовые части 1-го гвардейского стрелкового корпуса. А ведь он уже к ноябрю должен был войти в состав 50-й армии. Но пока что действовал отдельно.

Третьим эшелоном был главный городской обвод в 5–10 км от центра города. Линия проходила через южные пригороды Знаменка и Лужки по берегам реки Ока.

А наш полевой аэродром в районе Черни так и оставался тылом. Мценск со своей железнодорожной станцией и вовсе работал как мощная база снабжения.

Очередной день на войне заканчивался. Крайний на сегодня вылет в дневную смену был завершён. Колёса моего ЛаГГа тяжело проминали промёрзшую землю полевого аэродрома. Морозный ветер задувал в открытую кабину, фонарь которой я открыл после посадки.

Зарулив на стоянку, я зажал тормоз до упора. ЛаГГ-3 застыл на месте, вибрируя на малых оборотах двигателя. Стрелки на приборной доске подрагивали. Температура воды была девяносто градусов, а масло восемьдесят.

К самолёту подбежали моторист и механик Акимыч. Они бросили под колёса деревянные колодки, установили их и показали, что можно выключать двигатель.

Я потянул назад рычаг управления двигателем и перекрыл пожарный кран. Следом рука уже привычно легла на щиток, и я выключил тумблеры магнето. Оглушающий рёв двигателя М-105П мгновенно оборвался. Трёхлопастный винт со свистом рассёк воздух несколько раз и замер.

Я почувствовал, как под меховой курткой гимнастёрка прилипла к взмокшей спине. Шею слегка ломило, а руки за весь сегодняшний лётный день устали так, что я с трудом сжимал и разжимал кисти рук.

Отстегнувшись, я снял лямки парашюта. Следом стянул с головы шлемофон с меховой подкладкой, сунул его за пазуху и откинулся назад, смотря в закатное небо. Закрыл глаза и глубоко вздохнул.

Много было мыслей в голове. Картины воздушного боя перемешались с воспоминаниями разговоров за завтраком. Постановка задачи Коровиным шла вперемешку с медосмотром у Зины. Воспоминания о запахе медикаментов в её палатке медпункта смешались с ароматами веников в бане. Всё это под тихий треск остывающего металла выхлопных патрубков и…

— Ах вы ж сучье немецкое вымя, — послышалось недовольство Акимыча.

Открыв глаза, я выглянул из кабины. Мой механик аккуратно водил большим пальцем по краям дырки на левой плоскости крыла.

— Чего ругаешься, Акимыч? — спросил я, вылезая из кабины.

— Да только недавно заштопали перкаль. И тут опять. Чтоб у этих мессеров моторы клином встали и хвосты поотваливались, гниды фашистские, — возмущался старшина.

Сделав пару шагов по усиленной части крыла, я спрыгнул на промёрзшую землю. Ноги чуть подогнулись, встретившись с поверхностью.

— Как аппарат, товарищ командир? — спросил Акимович, подходя ближе и протягивая мне шапку-ушанку.

Я стянул с рук лётные перчатки и хлопнул ими по ладони. Приложив правую руку к