— Это всё? — церемониймейстер медленно обвёл взглядом зал. — Что ж, двух домов недостаточно, чтобы повлиять на исход. Согласно правилам Сангвина, мы можем продолжать. — Он повернулся ко мне. — Человек, предъяви свой нож.

Я и забыла, что всё ещё сжимаю его в руке. Протянула. Он взял клинок в перчатке и провернул песочные часы в рукояти.

— На нём есть кровь, но ни капли твоей. Это главное. — Он убрал нож в складки своего одеяния. — Мы можем начинать. — И щёлкнул пальцами.

Один из наблюдателей, бесшумно скользивших по залу, поднёс небольшую латунную коробочку на серебряном подносе. У коробочки была заводная ручка.

Анна повернулась ко мне и указала на неё:

— Эди, пожалуйста.

Мне не хотелось спрашивать, что это такое. Лучше бы она заранее всё объяснила. Я осторожно взяла коробочку, осмотрела ручку, бока, а потом перевернула. На дне были выточены желобки, усыпанные крошечными лезвиями. Металл был старым, а лезвия — грязными.

Скарификатор. Я узнала его: нам показывали такой на занятиях по основам сестринского дела. Преподаватели рассказывали, как далеко шагнула медицина и как далеко ей ещё предстоит пройти. Объясняли, что мы, медсестры нового поколения, должны вести её вперёд. Этот инструмент использовали, чтобы пускать кровь, в те времена простого надреза уже считалось недостаточно. Позже доказали, что кровопускание не приносит пользы, несмотря на то, сколько веков ему поклонялись. Как и кокаиновой коле, магнитотерапии или «пользе» курения.

Сейчас такие вещи никто не изготавливал: никто больше не верил, что пускать кровь — это лечение.

Кроме вампиров.

Анна закатала рукав своего белого платья и подставила мне запястье. Другой наблюдатель поднёс золотую урну с изящным краном.

— Я тебе доверяю, — она посмотрела на меня сверху вниз. Я понимала, на кону стояло всё. — Эди. Всё будет хорошо. Я тебе доверяю.

Я знала, что не причиню ей настоящей боли. И к тому же и вампиры, и порой даже я сама находили в боли какое-то странное удовольствие. Но всё равно…

Где грань между тем, чтобы проколоть кожу иглой ради спасения жизни, и тем, чтобы прижать к коже эту штуку с почерневшими лезвиями, которые сейчас начнут вращаться? Сколько раз я причиняла боль, чтобы сделать лучше другим и себе?

Она хотела, чтобы это сделала именно я. Если я откажусь, это может стать концом для неё. И концом для нас всех.

Я поставила коробочку на её запястье, большим пальцем прижала, чтобы не сдвинулась, а остальными обхватила её руку, чувствуя, какая гладкая у неё кожа. А потом, помоги мне Бог, я крутанула ручку.

Лезвия опустились и вошли. Я не смела поднять глаза.

ГЛАВА 46

Она даже не вздрогнула.

Лезвия были тупыми. Век, если не больше, прошёл с тех пор, как их точили. Зато стерильность не имела значения: этот инструмент появился задолго до того, как люди узнали про микробы и уж тем более про автоклавы. Да и Анне ничего нельзя было подцепить.

Я надавила на коробочку сильнее и крутанула ручку с большей силой. Я чувствовала себя как измученная обезьянка шарманщика, которой платят гроши за то, чтобы она калечила людей ради их «освобождения» от лишней крови.

Показались первые капли. Они змеились по её руке красными ручейками, сливались на запястье в один поток, стекали по пути наименьшего сопротивления и собирались в ладони. Тёплые. Такие, какими кровь вампиров никогда не бывает. Горячие, они капали, капали, капали в урну. Сначала я слышала отдельные «дзинь», как капли дождя по дешёвому стеклу, а потом, когда крови стало больше, звук сменился на тихий шум бегущей воды.

Я не видела вампиров в зале, но чувствовала их взгляды — прилипшие, жадные. Сколько крови вмещает человеческое тело? Учитывая её рост, её хрупкость… Я где-то знала эту цифру. И изо всех сил старалась о ней не думать.

Помощники церемонии подошли и открыли кран, разливая кровь Анны по подносам с маленькими бокалами. С ужасом я поняла, что это чаши для причастия. Кто-то действовал аккуратно, стараясь поймать каждую каплю. Другие были небрежны, переливали через край, позволяя крови стекать между бокалов. Анна не обращала на это внимания. Я чуть было не возмутилась, но она, словно почувствовав, положила свободную руку мне на голову.

— Я быстро заживаю, даже сейчас. Продолжай, — сказала она.

***

Раньше я не считала собравшихся. Теперь жалела об этом. Поднос за подносом наполняли, раздавали, снова наполняли. Рука Анны на моём плече не дрогнула, не впилась в меня когтями от боли, не ослабла от головокружения.

Я ловила себя на мысли, что остановила бы всё это, если бы она хоть как-то дала понять, что ей тяжело.

Казалось, прошли часы, прежде чем последний поднос оказался полон и в очереди никого не осталось. Анна стояла всё такая же: белая, сияющая, если не считать кровавого кошмара на её правой руке. Поняв, что всё кончено, я подняла скарификатор. Там, где он прошёлся по коже, теперь виднелись рваные края, обнажившие белые сухожилия и тускло поблескивающую кость. Но почти сразу началось исцеление: сухожилия срастались, мышечные оболочки нарастали заново.

Я никогда раньше не видела этот процесс так близко. У меня вырвался невольный вздох — это и правда было похоже на чудо.

Только теперь, с возвышения, я смогла разглядеть толпу и наконец поняла, зачем выбрали именно меня. Их взгляды были полны жажды. В зале стояла тишина, звенящая, натянутая до предела.

— Теперь вы видите, — провозгласила Анна, обращаясь к собравшимся, и закатала рукав. — Я прошла последнее испытание. Благодарю тех, кто участвовал в моих испытаниях. Пейте теперь и думайте обо мне с уважением.

Одни вампиры тянули длинные языки к маленьким чашам, другие опрокидывали их, стараясь не упустить ни капли, третьи изящно водили пальцами по дну, собирая остатки, и облизывали их, будто это были капли глазури с торта. Я почти читала их мысли: как жестоко, что им дают лишь глоток её крови, когда они могли бы взять, а она могла бы дать, намного больше. Если бы на моём месте был кто-то другой, не тот, в чьей преданности она была абсолютно уверена…

В дальнем конце зала поднялась суматоха. Группа вампиров ворвалась внутрь, расталкивая друг друга и тех, кто уже сидел на местах. Все они были одеты так же пышно, как та женщина из Дома Батори, что выступала раньше. Только вот в их нарядах не чувствовалось вековой принадлежности, скорее, это походило на то, будто на волю вырвалась хорошо финансируемая труппа с