вдовца, проживающего в Петергофе. Вдовец был отставным офицером Лейб-гвардии Конно-Гренадерского полка, участник русско-турецкой войны и подавления польского восстания. Драгун и храбрый офицер, зарекомендовавший себя как решительный командир, любящий подчинение и муштру, в реальной жизни и тайных встречах с женщинами предпочитал вести себя как пассивный и испуганный мальчик. Мари отпускала к нему Глашу на пару недель. Днем Глафира гуляла по паркам Петергофа, наслаждаясь роскошными фонтанами и красотой зданий, а вечерами…

Вначале Глашу жутко смущал бравый облик сего господина, его густые брови и пышные усы. На людях он держал себя строго, поражая военной выправкой и аскетизмом. Но, оставшись наедине с Глафирой, просил его примерно наказать, словно нашкодившего мальчика. Он смешно вытягивал губы и признавался Глафире в том, что съел без разрешения банку яблочного варенья. Глафире приходилось изображать из себя строгую бонну. Она ругала сорванца, а после стегала его размоченной розгой по тощему обнаженному заду, унизительно зажимая нескладное тело офицера меж собственных коленей. Далее следовала порка на скамье, где член офицера наливался упругой сталью. Он просил стегать его и по животу, нанося удары по боевому молодцу. Завершалось сие действо вторжением Глафиры в анус мужчины. Он предпочитал, чтобы Глафира это делала внушительным дилдо, связав «шалуну» предварительно руки. «Шалун» голосил во все горло, заставляя Глафиру внутренне цепенеть от всей неловкости сцены. Однако вскоре тугая струя семени орошала паркетный пол. А Глаша утирала со лба испарину. К счастью Глафиры, в этих встречах «шалун» совсем не интересовался ее собственными гениталиями. К счастью потому, что Глафира до сих пор внутренне брезговала такими пассивными мужчинами.

Среди ее постоянных клиентов оставался и «женский доктор» Гринберг, тот самый доктор, после первой встречи с которым, на нее напала Софи. С ним Глафира встречалась довольно охотно, ибо его тонкий разврат и дерзкие пытливые ласки доводили Глашу до множественных оргазмов. Откровенно симпатизируя друг другу, на тайных встречах в женском кабинете, они познавали все новые тайны женской чувствительности. «Доктор» нежно стимулировал ей всевозможные точки вагины, варьируя напор, силу, быстроту движения и доводя ее до неистовства. Она сама не ожидала от себя подобной чувственности в играх с этим симпатичным мужчиной. Порой ей казалось, что она ведет себя неприлично, намекая ему о новых утехах или новых инструментах. Оно зашли довольно далеко, употребляя катетеры и прочие игрушки для уретры, а также всевозможные пробки и дилдо. Но Гринберг был чрезвычайно счастлив, когда Глашина вагина источала обильную скользкую влагу, пульсируя от наслаждения, а пухлый рот судорожно хватал воздух. И хоть сие было против правил, Гринберг обходил гинекологическое кресло со стороны изголовья и неожиданно принимался целовать Глашу долгими и нежными поцелуями. Однажды в порыве страсти он обнял ее колени и прошептал:

– Знаете, о чем я жалею теперь каждый день?

– О чем?

– О том, что я давно женат.

– Не стоит об этом жалеть. Вы бы никогда не женились на куртизанке.

– Нет, я бы непременно женился, и мы бы уехали с вами… Скажем, в Италию.

– Еще один… – с грустью подумала Глаша.

* * *

Прошел еще год, запомнившийся еще одним тяжким событием. Зимой Мари пришлось-таки рассчитать доктора, ибо он более месяца не появлялся на службе в своем кабинете. Мари отдала ему расчет за полгода и решительно объявила о том, что более не смеет его задерживать в своем салоне. В душе Мари надеялась, что такой удар отрезвит Николая Алексеевича, что он поблудит по холодным улицам столицы, протрезвеет и вернется к ней, умоляя взять его назад. Но доктор, ни с кем не попрощавшись, безропотно подхватил лишь один небольшой чемоданчик и ушел из салона.

Путь его привычно лежал к Обводному. Стояла такая же погода, какая была год тому назад. Ветер дул со всех четырех сторон, пробираясь к исхудавшему телу доктора, метель слепила глаза. Когда доктор дошел до канала, быстро стемнело. Он долго стоял возле гранитного парапета, вглядываясь в туманную мглу. Он смотрел и смотрел на черную полынью ровно до тех пор, пока его уши не расслышали крик. Кто-то истошно звал на помощь. Доктор напрягся. Вой метели приглушал все звуки. Но истошный крик возобновился. Да, несомненно, это кричала женщина. Судя по голосу, совсем молодая женщина. Сквозь туман он разглядел в полынье что-то белое. Женщина, обмотанная в простынь, барахталась на середине канала. Временами ей удавалось приподняться над водой, подобно белой кукле. Она так жалобно звала на помощь. Доктор стремительно бросился к спуску.

– Сейчас, сейчас. Я спасу тебя! – кричал он сквозь метель.

Лед под ногами казался крепким, он сделал несколько шагов, потом еще. Вот она, совсем рядом. Темные кудри намокли и прилипли к простыне. Как жалобно она кричала.

– Сейчас!

Позади раздался хруст, короткие сапоги мгновенно отяжелели.

«Ничего, это не страшно, – едва подумал он. – Главное, протянуть руку. Сейчас я ее ухвачу. Сейчас… А после мы оба обсохнем».

Ледяная волна набежала сзади. Он попытался вздохнуть, но будто чья-то рука, больно ухватив его поперек живота, решительно затянула под лед.

* * *

Тело доктора нашли весной, во время половодья. Оно застряло на стремнине, зацепившись за обломок прошлогодней мережи. Мари опознала его по пальто, которое когда-то сама подарила своему верному душке-доктору.

Теперь его место в салоне занимал седовласый и пожилой господин. Он был неразговорчив, но свои обязанности выполнял исправно. Он проверял девиц дважды в неделю, тщательно высматривая хоть малейшие признаки заразы. Глафира морщилась от касания его холодных и сухих пальцев, похожих на костяшки.

* * *

Весной 1962 года Глафира неожиданно получила письмо от тетки, в котором та сообщала о смерти кузена Владимира Ивановича Махнева. (См. роман «Глаша»)

Судебный исполнитель с величайшим трудом разыскал ее и вручил теткино письмо, написанное незадолго до смерти последней. Эта новость потрясла, видавшую виды Глафиру, как гром среди ясного неба. Дрожащими от волнения руками, она раскрыла пожелтевший листок бумаги. В прыгающих, слабых, без нажима буквах, по витиеватым кавыкам, она узнала тетушкин почерк.

Дорогая, Глашенька!

Пишу тебе это письмо, а у самой нет полной уверенности в том, что оно дойдет когда-нибудь до тебя, и ты сможешь прочитать мою последнюю исповедь. Глашенька, дни мои сочтены, но совесть и душа неспокойны перед лицом неминуемой смерти. Я знаю, что причинила тебе большой вред. Ты была сиротой несчастной, но в нашем доме вместо ласки обрела лишь злобу и ненависть. Всему виной – моя неуемная гордыня. В этом и каюсь я перед тобой! Не знаю, простишь ли ты меня…

(В этом месте строчки