Сообщаю тебе, что в августе 1859 года мы похоронили нашего Володеньку. Он был убит зверской рукой неизвестного душегуба. (В этом месте тоже стояла размытая клякса.) Полиция подозревала в убийстве иностранца Шафака, тем более что последний пропал, как сквозь землю провалился. А вместе с ним и булатный кинжал из коллекции оружия. Куда подевался этот страшный бесенок никто так и не узнал. Полиция обыскала все леса и поля в нашем поместье и в соседних деревнях, а его и след простыл. Сколько ни шло следствие, а виновный так и не найден. Хотели даже на Игната вину за убийство возложить, но потом его отпустили за недостаточностью доказательств. Дело до сих пор не закрыто. Шафак объявлен в розыск.

Со смертью Володи для меня померк весь белый свет. Я плакала и горевала дни и ночи, молила господа об упокоении души моего грешного сына. Пару месяцев назад меня хватил удар. Доктор пришел к неутешительному выводу, обнаружив у меня еще несколько смертельных заболеваний. Я знаю, что мне недолго осталось, а потому пишу тебе это письмо. Хочу покаяться перед тобой и в том, что самолично лишила тебя хорошей партии. К тебе, Глашенька, сватался достойный, красивый и состоятельный господин – отставной майор Мельников Сергей Юрьевич. А я обманула его, сославшись на твою мнимую болезнь. Не знаю, что двигало тогда моими поступками? Какая корысть была в твоем несчастье? Знаю, что предстоит ответ мне перед Господом держать на Божьем суде за то, что искалечила жизнь бедной сироте. Где ты теперь? Что с тобой? Прости меня, Глашенька! Прости, как сможешь. Не то – не будет мне на том свете покоя.

Я оставляю тебе в наследство половину состояния, мои драгоценности и ценные бумаги. Нотариус при встрече передаст тебе мною завещанное.

Твоя тетя Анна Федоровна Махнева. 6 января 1862 года.

Судебный исполнитель сообщил о том, что Анна Федоровна Махнева скончалась 5 февраля сего года, ровно через месяц после написания этого письма. Он сообщил ошеломленной Глаше, что большая часть имущества Махневых была распродана за долги, которые произвел Владимир Иванович еще при жизни. Оказалось, что пять деревень были заложены им у государства под внушительные кредиты. После смерти барыни многое пошло «с молотка». На продажу выставлены господские дома. В одном из домов в настоящее время проживает бывшая горничная Махневых, а ныне распорядительница и опекунша всего имения – Варвара Петровна Акиньшина (та самая Петровна). Она в настоящий момент и ведает «выкупом» оставшихся крестьян и распоряжается осиротевшим хозяйством.

– Глафира Сергеевна, к сожалению, от завещанного вам имущества осталась лишь малая часть. Вот эта шкатулка с драгоценностями вашей тети. А также несколько тысяч ассигнациями. Мы еще произведем проверку и ревизию долгов Махневых. Возможно, там были некоторые нарушения со стороны госпожи Акиньшиной. В этом нам предстоит детально разобраться, – сообщил худощавый чиновник.

Глашины руки приняли увесистую серебряную шкатулку, инкрустированную резьбой и мелкими рубинами. Она открыла ее. Глазам предстало несколько жемчужных ожерелий, пять колец, пара брошек и золотой крестик, завернутый в бумагу. На этой бумаге было написано: «Это крестильный крест Володи. Он никогда не носил его. Когда был ребенком, все время срывал его с шейки и терял на улице. Я хранила его в этой шкатулке. Береги его, Глашенька».

Руки поднесли крест к губам, она почувствовала соленый привкус. Глаша целовала заветный крестик и безутешно плакала.

В комнату зашла Мари. Она обняла Глафиру за плечи. А после отвернулась и разрыдалась сама. Глаша перечитывала теткино письмо, беззвучно шевеля губами.

– Мари, я ведь знала. Еще тогда, осенью 1859 года мне снился Володя. Он пытался мне сказать, понимаете? Он был весь в крови. Почти три года я не знала о его смерти. Я злилась на него, ругала его, спорила с ним, ставила свечи во здравие, а он… он уже не был жив, – Глаша залилась слезами.

– Успокойся, милая. Я так жалею, что не поехала тогда все разузнать. Все какие-то дела, дела. Mon Dieu, сколько смертей за эти три года! Я так устала терять. Софи, Николя и вот теперь… Какой ужас – мой самый лучший друг, Володя.

– Бог троицу любит, – перекрестилась Татьяна, зашедшая на цыпочках из коридора. – Все, больше никто, слава богу, не помрет, – со знанием дела пояснила она, плохо скрывая внутреннее тихое умиротворение.

Кому, как не ей, казалось, что Христос, жалобно смотрящий на нее со всех икон, стал на самом деле, помогать ее несчастной и истерзанной душе. Судьба убирала с ее дороги всех врагов и соперников, расчищая путь к спокойному и долгожданному счастью. «Все получает лишь тот, кто умеет смиренно ждать», – думала она.

– Угу, три смерти, – глупо улыбалась Глаша, смотря безумными глазами в окно. – Только ты забыла еще одну.

– Кого это?

– Константина Федоровича, князя.

– Ах, да, – вспомнила Таня. – Но он не в счет, потому, как умер далеко.

– А тетя?

– Ну, на все воля божья, – отмахнулась Татьяна.

– Ну, что ты несешь, Та-аа-аа-ня?! Замолчи! Господи, когда все это закончится?! Я так устала терять своих близких. Ну, почему он? Почему Володя?!

– Почему? – взвилась Татьяна. – Да потому, что ирод он был, туда ему и дорога.

– Таня, уйди. Я умоляю тебя! – Глаша держалась за живот.

В ее тело вновь вернулись боли.

– Глаша, успокойся. Таня права в том, что на все воля божья, – пыталась утешить ее Мари. – Собирайся и езжай в Нижний. Разберись там с делами о наследстве, если получится.

– Зачем, скажите, зачем мне теперь жить?! – кричала безутешная Глафира.

– Прекрати, ты так еще молода.

– Да я только и жила ради него.

– Ну, что за глупости?

– Я всегда знала, думала, что он жив, что он улыбается и шутит. Что когда-нибудь, разбогатев, я приеду к нему в самом роскошном платье, а он… он все поймет. Он увидит еще раз, какая я красивая. И он пожалеет. И он позовет меня к себе. И я уже не буду бедной родственницей, ожидающей милости. Я буду богаче его.

– Глупая! Как глупа женская любовь! – прошептала Мари. – Прав был Махнев. Любовь нас делает рабами. Она крепче любых цепей. Это для этого ты копила столько денег?

– Да! – выкрикнула Глафира. – Для этого. И если бы он сказал, что нуждается, я отдала бы ему все, без остатка. А сама, сама я… бросилась бы ему в ноги… Господи, ну за что?! Я ведь люблю его, Господи!

Таня, притаившаяся за дверью, слышала все. Она до крови кусала маленький кулачок, глотая горькие слезы.

На следующий день Мари