– Ну вот, значит, порядку теперь будет меньше.

Глаша молчала. В душе ей давно были противны крепостные порядки, и она была рада мудрому решению царя Александра II. Но мысли о Владимире, тете и поместье вновь вызвали в ней тоску.

* * *

Дни спешили своей чередой. За холодной зимой и ветреной весной вновь пришло долгожданное лето. После трагедии, разыгравшейся накануне Рождества, Глаша стала намного осторожнее. Она реже разговаривала с остальными пансионерками дома мадам Бонне. Теперь, после смерти Софии, у нее не было явных врагов, однако многие заметили, как Глафира разительно переменилась. Она стала замкнутой и молчаливой, и на ее красивом лице появилось иное выражение. Будто невидимая тень легла на фиалковые глаза, чуть потушив их яркий свет.

Она стала чаще торговаться с Мари, требуя высокие гонорары. Стала избирательна в клиентах, отказывая порой тем, кто казался ей неприятным или грубым. В «пыточных» комнатах старалась бывать меньше, соглашаясь лишь на сессии с теми, кого хорошо знала. Мари часто ссорилась с Глафирой, призывая ее к порядку и шантажируя тем, что лишит высоких доходов. Но Глаша, будто почувствовав свою истинную цену, вела теперь себя намного решительней, чем прежде. И Мари, как ни странно, уступала ей. Что поделать? Глафира Сергеевна Рылова так и оставалась самой востребованной и высокооплачиваемой проституткой в фешенебельном салоне мадам Бонне.

Только теперь вместо потока состоятельных клиентов, она работала с десятью, самыми богатыми господами столицы. Мари пошла на это, ибо доход от этих десяти толстосумов превышал доходы от всех остальных клиентов.

Глафира и жила в доме Мари несколько отстраненно от всех. Все реже она появлялась обнаженной в зале бордо, уступив эту роль другим, новеньким девушкам. Салон Мари все также бесперебойно пополнялся новыми, молодыми и красивыми женщинами. Их приводили к Мари менее удачливые сводни, и за хорошие барыши продавали их в бордель Бонне. Появилось и несколько хорошеньких крестьянок, девушек совсем юных, часто целомудренных, которые до поры жили отдельно и обучались хорошим манерам и любовному ремеслу. Иногда сама Мари уезжала по городам и весям, в поиске новых жертв.

За это время две девушки были изгнаны в виду заражения сифилисом. Доктор, который перестал с особым тщанием и пристрастием исполнять свои обязанности, проглядел начало их болезни. И потому Мари была вынуждена отправить несчастных девиц с небольшой суммой наличных на все четыре стороны. Девицы не вернулись к себе домой. Обе они пошли работать в самый дешевый бордель, где заражали пришлых солдат и матросов пачками. А после и вовсе сгинули от побоев зараженных клиентов. Одну из них мужики забили камнями, а потом полумертвую стащили в Неву и утопили.

Две новенькие девицы навсегда покинули салон из-за внезапной беременности. И срок этих беременностей был так велик, что ни один доктор за огромные деньги не согласился им делать аборт. Сама Мари узнала об их беременности лишь тогда, когда у обеих стали заметны округлившиеся животы.

– Николя, ты стал плохо рассказывать им о своем чудо лекарстве! – пеняла доктору Мари. – И снова от тебя запах? Неужели с утра успел набраться?

– Нет, не с утра, – хмуро возражал доктор. – Это вчерашнее.

– Если ты не прекратишь пить, нам придется расстаться, – стращала Мари.

– Я могу уйти прямо сейчас, – парировал доктор.

– Николя, ну опомнись, ну что с тобой сталось? Ты думаешь, что мне легче? После той ночи, когда мы сбросили Софию в Обводной, я не сплю ночами, – доверительно поведала Мари, присев на колени возле доктора. – Мне часто приходится курить опий, чтобы уснуть.

– Это опасный путь, мадам, – с горечью съязвил доктор. – Этот путь будет похуже, чем мой.

– А что делать? Софи являлась ко мне каждую ночь. И, поверь, я толком не понимала, сон это или явь. И вот… Иногда она и сейчас приходит ко мне замерзшей и мокрой. Она все время молчит и смотрит на меня с укором.

– Замолчите! Я умоляю вас, замолчите! – выкрикнул доктор, в бешенстве округлив глаза. – Готовьтесь, все свои грехи вы не сможете отмолить, даже если тотчас пострижетесь в монахини.

– Не пугай меня, Николай Алексеевич. Я смолоду пуганая, – Мари устало поднялась на ноги. – Если бы вы прошли весь мой путь, вы бы давно попали в дом скорби. Мне приходится быть сильной и выживать.

– А зачем? Вы так любите жизнь? Или вам еще не осточертело, жить такой жизнью?

– Я люблю жизнь, даже такую, – холодно отвечала Мари. – Потрудитесь тщательнее исполнять свои обязанности, или мне придется вас рассчитать.

Мари ушла, хлопнув дверью, а Николай Алексеевич, приняв на грудь пару рюмок коньяка и закусив его лимоном, шел, как всегда, на прогулку. И всякий раз его путь лежал в сторону Обводного канала. Казалось, что ноги сами несли его туда, словно и не было теперь в его жизни иных дорог. Из душки-доктора, любившего побаловаться с женским полом, читающего мимоходом лекции о важности женского оргазма, и не пропускающего мимо ни одну смазливую женщину из салона, он превратился в угрюмого, внезапно состарившегося и сильно похудевшего человека. Пальто на меху, некогда сидевшее на нем как влитое, нынче болталось на тощей фигуре, длинный подол развевался на холодном ветру. Теперь он все время мерз и не снимал пальто даже весной. Он часами стоял на набережной и пристально вглядывался в воду.

* * *

В июле с одним толстосумом, неким графом Обнорским, Глафира посетила Париж и Вену. За границей ее клиент чувствовал себя намного уверенней, чем в России, где жила его семья, и было множество знакомых глаз. Граф почти открыто посещал с любовницей все светские мероприятия, хвастаясь необыкновенной красотой своей спутницы. Пару раз они посетили одну и закрытых светских вечеринок, где их обслуживали нагие официантки. Глафира удивлялась в душе тому, что ей, еще недавно выступающей обнаженной в зале бордо, теперь прислуживают такие же девушки, какой по сути являлась она сама.

Граф Обнорский был очень привередлив в плотских утехах, и часто Глафира выходила из его спальни едва живая. За обычными соитием шел анальный секс, длящийся иногда часами, ибо немолодой граф довольно долго не мог получить желанной разрядки. Он мучил ее различными расширителями, а после приказывал садиться сверху на довольно внушительный фаллос. Глафира морщилась от боли, едва выдерживая все его причуды. Изнуряющие постельные забавы граф сторицей оплачивал рублями и щедрыми подарками. Глафира увезла с собой в Россию три чемодана новых туалетов.

Помимо графа ей приходилось навещать поместье одного богатого