твои рисунки. Особенно эротические. – Он подмигивает, получая в ответ рычание от Дафны, а после переводит взгляд на меня. – И какой же это был бы провал, если бы Уильям так и не увидел последнюю страницу.

Я перевожу взгляд с Монти на стопку листов в руках Эдвины, а затем на лицо моей прекрасной возлюбленной. Ее щеки пылают, а улыбка внезапно становится застенчивой.

– Что ж, теперь я заинтригован. – Я протягиваю руку к листам, и она передает их мне с едва заметным колебанием.

– Не пропускай начало, – советует Монти.

Я перелистываю каждую страницу, начиная с «Четырнадцати способов умереть в Фэйрвэйве: иллюстрированное руководство». Затем вижу несколько неприличных набросков. После этого нахожу страницу под заголовком «Четырнадцать способов умереть в Фэйрвэйве: издание для высокомерного поэта». Под ним – несколько грубых иллюстраций, большинство из которых я не могу разобрать, хотя, кажется, на одной изображен стеклянный пузырек. Рядом с ним ее почерк: «Яд?»

Я фыркаю со смешком и бросаю вопросительный взгляд на Эдвину.

– Угрозы смертью?

– Я была пьяна, – объясняет она, кривясь.

Я перелистываю еще несколько страниц с рисунками, затем еще один список, на этот раз – «Как соблазнить незнакомца». Под ним перечислены несколько пунктов вроде «Веди себя скромно и застенчиво» и «Декольте». На полях ее небрежный почерк: «Понятия не имею, что делаю». Далее следуют другие рисунки, а затем я добираюсь до последней страницы. Мое горло тут же сжимается.

«Четырнадцать способов влюбиться в Фэйрвэйв».

Под заголовком перечислены пункты от одного до четырнадцати. И в каждом из них стоит мое имя.

Уильям Хэйвуд.

Уильям Хэйвуд.

Уильям Хэйвуд.

Уильям Хэйвуд.

Я кладу листы на стойку и поворачиваюсь к Эдвине.

– Ты собиралась выставить это на аукцион, так и не показав мне?

Она отвечает мне неуверенной ухмылкой.

– Это была самая ценная вещь, с которой я могла расстаться.

Но это нечто гораздо большее. Эта стопка листов – наша история. С самого ее приезда в Фэйрвэйв, с ее ужасного первого впечатления обо мне. И до самого расцвета любви. Разумеется, вперемешку с несколькими изображениями невыполнимых сексуальных поз, но я не могу ожидать, что я был единственным, кто занимал мысли моей странной маленькой возлюбленной последние пару недель.

Я делаю шаг ближе к Эдвине, не отрывая от ее глаз взгляда.

– Я ценю, что ты выиграл торги, Монти, – говорю я, даже не взглянув на него, – но мне придется отблагодарить тебя за твою предусмотрительность, попросив тебя и Дафну на некоторое время убраться к черту отсюда.

Сначала Эдвина выглядит озадаченной, но затем ее губы расплываются в хитроумной ухмылке.

– О, я знаю, к чему это ведет, – бормочет Дафна, спрыгивая со стойки и прихватывая с собой бутылку ликера по пути.

Монти издает страдальческий стон.

– Ради всего святого, мы больше никогда не будем делить с ними номер до конца тура.

– Согласна, – отвечает Дафна.

Как только за ними закрывается дверь общей гостиной, я набрасываюсь на Эдвину. Мои пальцы находят ленту на спине ее платья, и лиф спадает. Не теряя времени, я стягиваю юбку с ее бедер, а затем спускаю с нее нижнее белье. На этот раз никаких медленных ласк. Никакого ожидания. Эдвина тянется к моему галстуку и развязывает его, пока я снимаю пиджак, а затем жилет. Через несколько секунд мы оба обнажены.

Я укладываю ее на кухонный остров, и она откидывается назад, обхватив ногами мои бедра, пока я устраиваюсь перед ней. Она уже истекает влагой, готовая и раскрытая. Я замираю, прижимаясь головкой к ее входу, покрывая себя ее возбуждением, а затем одним толчком проникаю в нее. Я беру ее прямо на столешнице, на разбросанных бумагах, на всех свидетельствах ее любви ко мне. Я вхожу в нее до тех пор, пока она не начинает содрогаться. Затем выхожу и несу Эдвину на кровать, где мои поцелуи становятся нежными, а темп замедляется. Я опускаюсь на нее и снова проникаю в теплое лоно.

Я беру ее руки в свои, прижимаю к матрасу и вдыхаю аромат ее кожи, вкус ее губ. Она смотрит мне в глаза, пока я занимаюсь с ней любовью так медленно, как только могу, в такт неторопливым движениям ее бедер, удовлетворяя все ее желания. Я ускоряюсь только тогда, когда она обхватывает меня ногами, а ее внутренние стенки сжимают мой орган. Стоны нарастают, смешиваясь с моими, пока она извивается подо мной. Эдвина запрокидывает голову, приоткрывает губы, и из ее груди вырывается самый сладкий стон, который я когда-либо слышал. Она сжимается вокруг меня, ее теплое влажное лоно напрягается. Я совершаю еще один толчок и изливаюсь в нее. Мой стон вторит ее последним всхлипам. Я содрогаюсь от эйфории – такой сильной, какой я еще никогда не испытывал. Она настолько мощная, что я едва держусь на ногах.

Я ложусь на спину, прижав ее к груди, но почти сразу же, как только закрываю глаза, чувствую цветочный аромат, и что-то щекочет мне шею. Эдвина тоже это замечает, приподнимается и вытаскивает что-то у меня из волос.

– Это что…

Я щурюсь в темноте, но нетрудно догадаться, что это такое.

– Лепесток цветка.

Она поднимает еще несколько лепестков, которые нашла рядом с моей головой, и роняет их на кровать. Я смотрю по сторонам и вижу, что лепестки повсюду.

Эдвина выгибает бровь.

– Уилл, ты что, кончил лепестками цветов?

Я смеюсь.

– Сначала ты спрашиваешь, не какашки ли это, теперь – не сперма ли. Это не то и не другое. Скорее… некое спонтанное и непреднамеренное искусство. Клянусь, обычно такого не бывает.

Она берет еще горсть лепестков и пропускает их сквозь пальцы.

– Ну, ты сказал то же самое про трехсекундное рукопожатие, которым я поприветствовала твой орган, и был прав. С тех пор ты продержался гораздо дольше.

Я снова переворачиваю ее на спину.

– Ты вообще-то не должна об этом говорить.

Ее улыбка становится озорной.

– А я сказала, что хочу видеть эту надпись в рамке над моим камином, и я не шучу.

– Ты вульгарная женщина.

Ее улыбка становится мягче.

– Но ты все равно меня любишь.

– Да, Эдвина, – шепчу я, целуя ее в висок, потом в щеку, потом в губы. – Я все равно тебя люблю.

Глава 40

Эдвина

Свидание, которое я выиграла на аукционе, наступает на следующий день. Вместе с правом провести его с Уильямом я получаю и счет к оплате – двести