будто мое время течет иначе, чем до экзамена. Как будто оно вышло из равновесия. И, по сути, все так и есть. Я должна была умереть вместо Калипсо. Но я по-прежнему здесь, хотя мне больше не место в этом мире. Я обуваюсь и сижу на кровати до тех пор, пока не начинает светать. Никто так и не приходит проверить меня.

Чтобы выйти из башни, я пользуюсь боковой дверью – не хочу ни с кем сталкиваться. Наверняка все уже знают, что случилось во время шторма. Страж кивает, пропуская меня, и я направляюсь к автобусной остановке. Люди спешат мимо, а кто-то тащит за руку детей. Над городом висит серый, мутный смог. Последние лужи от ночного дождя вот-вот высохнут.

Я провалила экзамен на штормовика. Потерпела неудачу в попытке спасти Этернити. Сколько нам осталось до того, как айоны захватят этот мир и погрузят его в тьму? Недели? Месяцы? Дни? Я должна была спросить об этом у Минаса. Над головой проносится когорта штормовиков. Мысль о том, что мне больше не суждено летать вместе с ними, кажется такой невыносимой, что глаза вновь наполняются слезами. Я утратила право на это, когда не уберегла Калипсо. Пегас может потерять всадника, но всадник никогда не должен терять пегаса. Это совершенно немыслимо. Настоящий штормовик скорее отдаст свою жизнь, чем допустит подобное. Но я, видимо, никогда не была настоящим штормовиком.

Маленькая девочка напротив меня тянет маму за руку. Женщина едва ли старше меня, но уже снова беременна. Она замечает мои слезы. Из сумки на коленях достает крошечное яблоко и протягивает мне.

– Ешь, – призывает она меня. – Полегчает.

Девочка согласно кивает, обнажая щербатый рот:

– Бабушка всегда говорит: яблоко с утра прогоняет все беды.

– Умная у тебя бабушка, – отвечаю я. Слезы катятся по щекам с новой силой, но я кусаю яблоко, в котором они нуждаются куда больше меня. Когда мы выходим из автобуса и девочка машет мне на прощание, я уже немного прихожу в себя.

51

Я шагаю по улицам Неа, понимаю, как сильно последние недели изменили меня. После Бала напишу маме. Поговорю с ней. Нельзя тратить на ссоры то немногое время, что нам отведено. Я чувствую себя подавленной, а мое тело так сильно болит, что хочется где-нибудь спрятаться. Но это было бы трусостью. Калипсо бы не поняла.

Я добираюсь до виллы и обхожу ее. Здесь никто не знает, кто я такая на самом деле, и не упрекнет меня ни в чем. Как бы странно это ни звучало, но именно здесь я могу быть самой собой. Здесь от меня ничего не ждут. Мне не нужно ничего доказывать, ничему не нужно соответствовать.

Малия сидит на заднем крыльце, держа чашку в руках.

– Что с тобой? – спрашивает она заметно испуганным тоном. Я хмурюсь, ведь она не видит моих ран. – Лицо, – поясняет она. – Ты белая как полотно, а глаза… – Она поднимается и касается моей щеки. – Тебе плохо?

Я качаю головой.

– Съела что-то не то, – выдавливаю я.

– О нет, только не это! Сильно тебя проняло? – Она совершенно естественно берет меня за руку и сажает рядом на ступеньки. Я с облегчением подчиняюсь. Даже короткая дорога от остановки вымотала меня до предела. – Кожа у тебя просто ледяная.

– Меня просто тошнит.

– Почему ты тогда не осталась в постели? Почему о тебе никто не заботится? Что случилось?

Какие закономерные вопросы, но ни на один из них я не могу ответить правдиво.

– Мама умерла, – тихо говорю я. – А отец занят.

– Он работает на губернатора? – так же спокойно спрашивает она.

Я киваю.

– Мы обсуждали это, – шепчет она, – и то, можно ли вам доверять. Многие из нас догадывались об этом. Я проголосовала за вас, ребята, и рада этому. – Малия снова сжимает мою руку. – Никогда не забуду, что ты сделала для Яэля. То, что Уиллоу делает для Финолы. Наши поступки – единственное, что имеет значение. Неважно, откуда мы родом или кто наши родители.

Я чувствую такую усталость, что кладу голову ей на плечо и закрываю глаза. Но даже так не могу избавиться от стыда. Если бы в тот день Яэль ощущал себя лучше или остался один, я бы собрала у него время. Лучше бы Малия не голосовала за нас. Я пришла сюда, чтобы отнять время у Тристана.

Позади тихо скрипит дверь, и из всех людей к нам подсаживается именно он.

– Все в порядке? Мы скучали по тебе.

Неужели меня не было больше, чем одну ночь? Похоже на то, но я не решаюсь спросить.

– У Эйвери проблемы с желудком, – сообщает Малия.

Я провожу рукой по лицу и выпрямляюсь:

– Не обязательно вывешивать об этом объявление.

– Я и не вывешиваю. Пойду заварю тебе чай. – Она встает и оставляет нас одних.

– Финола весь вчерашний день не приходила в себя, – устало говорит Тристан. – Она умирает. И даже Уиллоу не может ничего сделать.

– Нет, не может, – признаю я. Он заслуживает знать правду. – Она лишь отсрочивает конец. Без лекарств из Нариссоса… – А я больше не могу их принести.

Тристан смотрит на опустевший выжженный сад. Я беру его за руку и переплетаю наши пальцы. Некоторое время мы просто молча сидим. Говорить тут нечего. Жизнь человека ужасно коротка.

– Джуна все еще у Сэйнта?

– Сейчас нет. Но хотела вернуться к обеду. Надеюсь, она вернется. Он ныл все время, пока ее не было. Это невозможно выносить.

Я перевожу на него взгляд и замечаю, как по его щеке катится слеза. Я боюсь за него. Боюсь того, что с ним станет, если Финола умрет. Что-то подсказывает мне, что он уже не будет таким сильным, как раньше. Потеря ее сломит его окончательно.

Из-за москитной сетки доносится звон посуды.

– Пойду помогу ей. – Я пытаюсь вырвать руку, но Тристан крепко удерживает ее.

– Я знаю, кто ты, – произносит он едва слышно.

Я сглатываю. Мне так надоело врать, поэтому просто спрашиваю:

– Откуда?

Тристан коротко, почти горько смеется, словно надеялся, что я начну отпираться.

– Мой дед был профессором древней истории. Он всю свою жизнь посвятил изучению мифов и их возможной подлинности. Под конец коллеги считали его сумасшедшим. Сейчас уже никто не верит, что боги когда-то существовали. – Он смотрит на меня непреклонным взглядом. – И не смей мне врать.

Он задирает рукав моего свитера, обнажая линии времени, не слишком яркие, но вполне