– Все будет хорошо. – Я прижимаюсь к его теплой загорелой шее и успокаивающе поглаживаю светлые волосы. – Она будет вечно жить в твоей памяти. Ты не забудешь ее. Она всегда будет частью тебя.

Он дрожит в моих руках, и, пока держу его, чувствую время. Эти ощущения отличаются от обычного сбора. Больше похоже на открывшуюся дверь. Дверь, через которую мне нужно просто войти и взять время. Проходит несколько секунд, прежде чем я понимаю, что происходит. Он отдает мне свое время добровольно. Не знала, что так можно.

– Эйвери… – тихо говорит он. – Возьми. – Потом его губы касаются моей кожи. Он скользит ртом по моей шее, щеке, уголку рта.

Все это неправильно: и эти поцелуи, и время, которое втекает в мои линии. И хотя это ошибка, я держу его, успокаиваю, позволяю ему забыться на мгновение. Его губы нежно прижимаются к моим, и его время перетекает в меня. Он крепче сжимает мою талию, когда я пытаюсь закрыть эту дверь. Я должна остановить это. Мои линии уже покалывают, как ото льда и пламени одновременно.

– Прекрати, Тристан! – выпаливаю я. – Это не сработает. Я не знаю как.

Эти слова приводят его в чувство. Он напрягается и резко отстраняется от меня. Грудь поднимается и опускается от частого дыхания, а лицо пылает.

– Нет, – упрямо отвечает он. – Ты можешь это сделать. Просто не хочешь. Отдавать и забирать – две стороны одной медали.

– Мне очень жаль, – шепчу я, обхватывая себя руками. – Больше, чем ты можешь представить.

Но он меня не слушает.

– Ты забрала мое время, да? Я это почувствовал. Отдай его Финоле. – Он проводит пальцами по волосам.

– Это невозможно.

– Тогда вы просто воры. Подлые, лживые воры. Ты вернешь это время Финоле.

Тристан отдал мне время добровольно. Я даже не знала, что такое возможно. Теперь оно обжигает меня изнутри чужим, болезненным огнем.

– Тебе не стоило этого делать, – говорю я в панике.

– Это твой экзамен, не так ли? Ты бы все равно его забрала, просто без моего на то согласия. Теперь вдруг проснулась совесть?

– Да. – Мне хочется сказать больше. Объяснить, что если бы могла, то спасла бы Финолу. Но это только вселит в него несбыточную надежду.

– Убирайся, – рычит он. – И больше сюда не возвращайся. Никогда. Ни ты, ни твои друзья. Вам здесь теперь не рады. Забирай мое время. Без Финолы оно мне не нужно.

Его слова ощущаются как пощечина.

– Вы последние сволочи. Вы используете нас. – Тристан делает шаг ко мне, затем еще один. Я вжимаюсь в стену. Он снова нависает надо мной, хватает руку и задирает рукав свитера. Мои линии времени пылают темно-красным. В его глазах сверкает ярость, холодная как лед. Тристан заносит руку, и на мгновение я думаю, что он ударит меня. Но вместо этого он обрушивает кулак на стену рядом с моей головой, а затем скрипит зубами от боли.

– Никогда больше не попадайся мне на глаза, – требует он. – Держись подальше от Финолы. Заберешь у нее хоть секунду – я убью тебя. – Голос у него ледяной. Он не шутит. Следующей встречи я не переживу. Тристан разворачивается и уходит. Я сползаю по стене на землю и закрываю лицо руками.

Я получила его время и все равно провалилась по всем пунктам. Моя гордыня сгубила меня. Я сдам это время – как-нибудь потом. Мне не нужно, чтобы кто-то подтвердил его объем. Его более чем достаточно, чтобы пройти экзаменационное испытание и выйти победительницей. Но мне никогда еще не было так наплевать на все это. Я причинила боль честному, хорошему человеку. И никогда не смогу это исправить.

– Я отведу тебя к башне, – раздается голос, и я поднимаю голову. Аттикус сидит на корточках передо мной. Его лицо совершенно ничего не выражает. Еще один человек, который меня ненавидит. Он протягивает мне руку, но я не беру ее. Видел ли он поцелуй?

– Как Икар? – спрашиваю я, когда мы идем к выходу. Я никогда больше не увижу этих людей. Я с дрожью выдыхаю. Казалось, после смерти Калипсо сердце уже не может разбиться сильнее. Но я ошибалась. Я буду скучать по обитателям этой виллы. По их мужеству, самоотверженности, чувству юмора и желанию жить, как бы тяжела ни была жизнь.

– Он потерял мать. – Больше Аттикус ничего не говорит. Но этого и так достаточно. Хорошо, что ноги еще держат меня, потому что все остальное тело угрожает развалиться. Я хочу свернуться в клубочек и исчезнуть. Но ошибки так не исправишь. С этой виной мне теперь придется жить.

– Я собиралась сегодня полететь в Нариссос и достать лекарство для Финолы, – тихо говорю я, пытаясь нарушить ужасную тишину, воцарившуюся между нами. – Мне кажется, я виновата не только в смерти Калипсо, но и в том, что Финола умирает.

Аттикус не отвечает. Просто прячет руки в карманы. Почему он все еще здесь?

52

– Привет, – приветствует меня Никос и берет под руку. На обратном пути Аттикус не проронил ни слова, а как только мы добрались до башни, тут же ушел. – Мне так жаль насчет Калипсо. Я хотел навестить тебя, но никого не пускали. Только Уиллоу разрешили к тебе заглянуть – и то ненадолго.

– Почему?

– Потому что ты была без сознания и… – Он запинается. – Никто не знал, выживешь ли. Как ты себя чувствуешь? Когда Аттикус вернул тебя в гнездо, твои линии времени полностью исчезли. Ты должна была умереть. Петрос и Эстия лично лечили тебя, не отходили ни на шаг. Так распорядился твой отец.

– Мне нужна твоя помощь, – шепчу я.

– В чем дело? Что произошло там, наверху? Ты все еще бледная. То, что ты пережила…

– Все это неважно. – Я слегка опускаю ворот свитера, обнажая линии времени, и он тихо присвистывает.

– Впечатляет. Такими темными я их еще не видел. Это работа Петроса и Эстии?

– Нет. Это время Тристана. Он отдал его мне.

– Добровольно? – Глаза Никоса за стеклами очков округляются.

– Нет. Я украла его. – Я впервые употребляю такое слово по отношению к тому, чем занимаюсь. Потому что, даже если он сам открыл передо мной дверь, я не должна была в нее входить. Это время никому из нас не принадлежит.

– Эйв, – тихо говорит Никос. – Это твое предназначение. Ты его не выбирала. Не противься судьбе. Все это ты делаешь только ради защиты нашего народа.

– Это все равно неправильно. – Но откуда ему