пялилась на балкон в дальнем конце пролета, словно завороженно любуясь предвечерним небом.

Хейзел едва уловимо, сурово сдвинула брови и скомандовала:

— Стой на страже. Ни одной живой душе не дозволено соваться внутрь для уборки.

Личная горничная скользнула по хозяйке мутным взглядом и, растянув губы в широкой улыбке, отрапортовала:

— Слушаюсь, мисс.

Лишь после этого Хейзел окончательно покинула свои покои. Спустившись в гостиную на втором этаже, она без труда отыскала свою матушку, леди Лиану.

Эта дама, щеголяющая такими же благородными темно-зелеными локонами, как раз изящно принимала из рук своей служанки вычурные очки. Оправа, инкрустированная россыпью драгоценных камней, была снабжена тяжелой золотой цепочкой — вещица куда больше походила на кричащее, дорогое украшение, нежели на банальный прибор для коррекции зрения.

— Матушка, разве эта вещица не была вам не по вкусу? — с искренним недоумением поинтересовалась Хейзел.

Уголки губ леди Лианы медленно, дюйм за дюймом, поползли вверх:

— А нынче она пришлась мне по душе.

Обронив это, она плавным движением раскрыла дужки и водрузила очки прямо себе на переносицу.

Хейзел уже приоткрыла было рот, вознамерившись отпустить парочку шпилек по поводу этого маскарада, как вдруг её слух уловил уверенно приближающиеся шаги.

Обернувшись на звук, девушка с изумлением обнаружила своего батюшку, парламентария Махта, вернувшегося в особняк куда раньше положенного срока.

— Папа? Вы ведь собирались нанести визит в Клуб отставных офицеров? — как бы невзначай обронила Хейзел.

— Да там сегодня шаром покати, ни единой знакомой души, — парламентарий Махт плавно вскинул правую руку, привычным жестом потерев переносицу и веки.

Хейзел лишь отстраненно, не придав этому значения, кивнула:

— Как раз вовремя. Давненько мы не собирались за послеобеденным чаем всей семьей.

— Истинно так, — в один голос, синхронно отозвались парламентарий Махт и леди Лиана. Супруги тихо рассмеялись, а на их губах застыла та самая легкая, призрачная усмешка.

…………

Улица Пинстер, дом 7. Леонард, только-только вернувшийся с площади Святого Сирлана, с размаху рухнул в мягкие объятия дивана и вальяжно закинул ноги прямо на чайный столик.

Тот факт, что ему до сих пор не прилетело ни единой экстренной «сводки», служил железобетонным доказательством: карательная операция увенчалась безоговорочным триумфом, и теперь он с полным правом мог предвкушать свою долю сочных трофеев.

— Старик, ты ведь заикался, что тот кровосос-виконт обвешан мистическими артефактами с ног до головы? Не просветишь в деталях, чем именно он был богат? — понизив голос до глухого шепота, со жгучим любопытством закинул удочку Леонард.

В глубине его разума Паллес Сороастр лишь пренебрежительно фыркнул:

— Подобный низкоранговый хлам совершенно не стоит того, чтобы я спускал свою драгоценную мощь на дотошное сканирование.

Леонард уже было открыл рот для очередного расспроса, как вдруг всё перед глазами резко поплыло. Его взору предстала бескрайняя, клубящаяся серо-белая мгла, в недрах которой маячил размытый силуэт Германа Воробья. Вслед за этим до слуха донеслось многократно наслаивающееся эхо молитвы:

«…Амон явил Себя. Он объявился в особняке номер тридцать девять по улице Бёклунд, вот только клон там всего один…»

Амон объявился⁈ И так молниеносно⁈ Леонард, только что млевший в лучах блаженной неги, пулей сдернул ноги со стола и вытянулся по струнке. Его нервы мигом сжались в тугую, звенящую пружину — напряжение взлетело до таких небес, что затмило даже мандраж перед недавней кровавой баней.

Не теряя ни доли секунды, он слово в слово ретранслировал послание Клейна старику Паллесу Сороастру, после чего выпалил:

— … Старик, и как нам теперь прикажешь действовать? Начинаем операцию? Вот только там объявился всего-навсего один-единственный клон Амона!

Паллес Сороастр погрузился в звенящее молчание на пару долгих секунд, после чего изрек:

— Раз уж Амон прислал лишь одного-единственного двойника, стало быть, Он вынашивает какие-то иные, коварные замыслы. Вот только это уже совершенно неважно.

— В Четвертую Эпоху ходила одна занятная поговорка: «Выпущенную стрелу не вернуть». Раз уж маховик запущен, отступать некуда. Вздумай мы тянуть резину и дальше, Амон непременно пустит свои щупальца во всех обитателей этого квартала, и тогда Он гарантированно, без малейших проблем раскусит истинную суть Дуэйна Дантеса.

…………

Клейн тем временем благополучно низвергся обратно в материальную реальность и переступил порог ванной комнаты.

Юноша уже во всеоружии изготовился к грядущей мясорубке: его левую кисть туго облегал «Ползучий голод», а правая намертво стискивала диковинную эмблему, искусно вырезанную из черного самоцвета.

Затем кукловод потянулся к «нитям духовного тела», намереваясь дернуть за путы своей марионетки — «Победителя» Энъюни. Сыщик вознамерился заставить болванчика, уже принявшего облик Германа Воробья, звонко щелкнуть пальцами и, пустив в ход «Огненный скачок», ворваться прямиком в резиденцию парламентария Махта, особняк номер тридцать девять.

«Нити духовного тела» в то же мгновение транслировали непреклонную волю Клейна. Увы, этот приказ словно канул в лету, уподобившись брошенному в бездонный океан камню — кукла не выдала ни малейшей реакции.

Он в одночасье напрочь лишился связи со своей марионеткой!

«Какого дьявола…» — у Клейна предательски дернулось веко. И в этот самый миг массивная створка главной спальни с протяжным скрипом распахнулась.

На пороге стоял не кто иной, как «Победитель» Энъюни.

Этот молодой метис, в чьих жилах текла кровь выходцев из Лоэна и Балама, вальяжно толкнул дверь и неспешным, размеренным шагом переступил порог. Причем двигался он абсолютно самостоятельно, напрочь игнорируя волю своего кукловода.

Запустив руку в карман одежды, парень небрежно выудил оттуда вырезанный из кристалла монокль. Сноровисто протерев стеклышко манжетой, он с нарочитой, пугающей неспешностью водрузил его прямо в правую глазницу.

Следом он устремил пронзительный взгляд на Дуэйна Дантеса, а уголки его губ медленно, дюйм за дюймом, поползли вверх, сложившись в зловещую ухмылку:

— Попался.

Воздух в спальне мгновенно налился леденящим свинцом, атмосфера наглухо оледенела. Издевательски поправив монокль, «Победитель» Энъюни, ничуть не заботясь о реакции хозяина, вальяжно продолжил вещать:

— В судьбе Флоры Якоб зияла целая прорва вопиющих аномалий. И самый жирный след тянулся именно к этой улице. Признаться честно, всё это показалось мне до смерти забавным. Пришлось убить изрядное количество времени, дабы скрупулезно распутать этот клубок и докопаться до первоисточника, оттого-то я и заставил тебя так долго томиться в ожидании.

— Та самая стекляшка мне отнюдь не чужая. Вот только человека, способного столь играючи помыкать ею, заставляя расстилаться в таком подобострастии, мне отродясь встречать не доводилось. Воистину, поразительное, захватывающее зрелище. Быть может, мне стоит без лишнего шума умыкнуть твою судьбу, дабы воочию узреть, ради чего оно так перед тобой выслуживается?