– М-м?

– Какую девушку выбрал Уильям? Кого он взял в свою постель? Нет, не говори. В любом случае он на одно очко впереди. – Ее голос слегка срывается на последних словах. Она шмыгает носом. – Он выиграет, да? Я знаю его всего один день, но уже понимаю, что не могу с ним соперничать, что бы я ни делала. Он лучше меня во всем.

Печаль в ее голосе пронзает мне сердце. Может, мне и нравится дразнить ее, когда она трезва, но я не испытываю гордости, видя ее расстроенной в пьяном виде.

– Он не лучше тебя.

– Лучше. Все его любят. Мужчины. Женщины. Я солгала, когда сказала, что он, наверное, никудышный любовник. Готова поспорить, он бог в постели. Наверняка его пульсирующее достоинство заставило бы герцога локти кусать от зависти.

Я подавляю порыв рассмеяться. Пряча усмешку, отхожу от ее кровати.

– Поспите, мисс Дэнфорт.

Уже собираюсь развернуться, но что-то цепляется за мои брюки. Опустив взгляд, я вижу, что пальцы Эдвины ухватились за ткань у самой моей икры.

– Можно я расскажу тебе секрет, Монти?

Я вожу челюстью из стороны в сторону.

– Прибереги свои секреты до утра.

– Я солгала, – торопливо выпаливает она, – Джолин. У меня нет бурной сексуальной жизни. Я… У меня ее почти совсем нет.

Я снова присаживаюсь на корточки у ее кровати.

– Никого этим не обманешь, поверь мне.

– Я не делаю того, о чем пишу, – ее голосок дрожит от нахлынувших чувств. – Я только представляю это. У меня очень богатое воображение, когда дело касается похабщины.

– Не сомневаюсь.

– Но в реальной жизни… я самозванка. Я притворяюсь.

Ее слова находят глубокий отклик у меня в груди. Я наклоняюсь ближе, понижаю голос и признаюсь в том, о чем знают очень немногие:

– Я тоже самозванец, Эдвина.

Все с теми же закрытыми глазами она тянется вверх, чтобы похлопать меня по плечу, ее движения неуклюжи. Затем ее хватка внезапно крепчает, и пальчики впиваются в мой воротник.

– О нет. – Отчаяние в ее голосе заставляет меня замереть на месте.

– Что такое?

Она дергает меня за воротник, приподнимается с кровати и бросается ко мне. Я подставляю руки, чтобы подхватить ее, не понимая, что происходит и что ей нужно, и тут…

Она изрыгает из себя синюю жидкость. Прямо мне на рубашку.

Глава 8

Эдвина

Первое, что я осознаю, когда ко мне возвращается сознание, – это боль. Боль в черепе, боль в животе, боль в горле. Затем тошнота скручивает желудок, а за ней приходит отчетливое ощущение, будто комната вращается вокруг меня. Но… что это за комната? Где я?

Я с трудом разлепляю веки, сначала видя лишь мутную размытость. Затем над головой проступает потолок – темный, если не считать полоску бледного света, пересекающую его. Я перевожу взгляд на окно и замечаю слабейшее сияние предрассветного зарева. Узнаю силуэт здания, занимающего половину вида. Должно быть, это моя спальня.

В горле полыхает огнем. Я никогда еще не испытывала такой жажды. Сантиметр за сантиметром подтягиваюсь, чтобы сесть, и голова начинает кружиться в десять раз быстрее. Я морщусь от пронзительной боли, вспыхнувшей в виске, и наощупь тянусь к тумбочке. Пальцы натыкаются на изгиб стакана. Я сжимаю его в руке и подношу живительную влагу к губам. Слишком скоро вода заканчивается.

Я окидываю комнату взглядом в поисках кувшина, не в силах вспомнить, где он стоит. Я провела в спальне совсем немного времени перед ужином, так что не слишком хорошо знаю ее обстановку. Взгляд застревает на оранжевом отсвете, горящем в маленькой печке в другом конце комнаты. Так вот почему мне невыносимо жарко.

Я тянусь к нижней сорочке, решив снять один слой… но кончики пальцев натыкаются лишь на кожу. Встревоженная, я сбрасываю одеяло, и передо мной предстают мои обнаженные груди. Я хмурюсь. Не в моих привычках спать обнаженной. Я обычно предпочитаю комфорт хотя бы одного слоя одежды. Когда я не потею в душной, раскаленной комнате, разумеется. Я снова смотрю на печку, пытаясь заставить происходящее обрести хоть каплю смысла.

Именно тогда я замечаю кресло с высокой спинкой, повернутое к печке. И силуэт мужской фигуры, что дремлет в нем.

Прикрыв грудь одеялом, я издаю вопль. Он обрывается хриплым скрипом, но этого достаточно, чтобы разбудить спящего мужчину. Он вскакивает с кресла и резко поворачивается ко мне. В скудном свете помутненным зрением я различаю заостренные уши, растрепанные волосы и обнаженную мускулистую грудь.

Моя собственная нагота обретает новый смысл.

– Нет! – кричу я.

– Вини, – шипит он, – потише. Ты разбудишь всю гостиницу.

О боже. Этот голос. Я знаю этот голос. И по мере того, как мои глаза все лучше привыкают к свету, я начинаю различать и его лицо. Даже без очков я узнаю эти глаза, эти губы.

– Нет! – повторяю я, на этот раз еще громче. Закутываюсь в одеяло по самый подбородок. – Нет, нет, нет. Только не говори…

Он бросает на меня уничтожающий взгляд.

– Твое воображение снова разыгралось?

В сознание прорывается поток воспоминаний. Я припоминаю, как стояла на стуле, декламируя нелепые стихи. Оскорбления, которыми мы обменивались с Уильямом. Ту дерзкую уверенность, что подстегивала меня.

«Погружение в облако», предатель ты проклятый! Этот коктейль вовсе не сделал меня блестящей. Он не дал мне ни единой гениальной идеи, лишь обратные. А теперь…

– Пари, – говорю я шепотом.

– Ах, вот и унижение, – в его голосе звучит злорадная усмешка.

– Что ты со мной сделал, Уильям? Это… это не то, что мы должны были…

– Я не делал ничего из того, что ты воображаешь, Эд.

– Тогда почему ты без рубашки?

– Тебя на меня вырвало.

– Тогда почему я без рубашки?

– А как ты, на хрен, думаешь? Тебя вырвало и на себя. – Тряся головой, он подходит к веревке, натянутой между печкой и гардеробом. На ней висят два предмета одежды. Он срывает тот, что побольше, и поворачивается ко мне. – Я тебя почти не касался. Самое страшное, что я сделал, – это ослабил твой корсет, чтобы ты могла снять его сама. А потом полчаса отскребал с твоей блузки блевотину. Я спал в кресле, чтобы удостовериться, что тебя снова не вырвет и ты не подавишься содержимым собственного желудка.

Я смотрю на него, моргаю. Он все это сделал? Для меня? Подозрение омрачает мое удивление. С чего бы это он оказался в моей спальне?

Уильям направляется к двери, и в каждом его шаге читается раздражение.

– Всегда пожалуйста.

– Постой!

Он замирает,