ей двадцать девять, тогда как моей сестре всего девятнадцать.

Эдвина снова вот-вот клюнет носом. Ее очки соскальзывают с лица на стойку, и когда она вздрагивает и просыпается, то пытается подтолкнуть дужку к переносице, но, не обнаружив их на месте, тычет себя прямо между глаз. Она хмурится, тычет снова, а затем принимается искать упавшие очки на стойке. Озорная ухмылка, которая появляется на ее лице, когда она находит их и водружает на место, заставляет и мои губы искривиться в ответ.

Не потому, что это мило.

Нет ничего милого в этой глупой улыбке или ее круглых раскрасневшихся щеках.

Или в этих спутанных каштановых волосах, которые она умудрилась заколоть с одной стороны головы, создав нечто, напоминающее птичье гнездо.

Или в том, как она болтает ногами на своем слишком высоком табурете, напевая дурацкую мелодию…

– Уильям? – Арвен встает у меня на пути, ее прекрасное лазурное лицо заслоняет Эдвину от меня.

Я трясу головой, понимая, что она произносит мое имя далеко не в первый раз. Хотя я сегодня изрядно выпил, с тех пор как мы с Эдвиной заключили пари, я не притрагивался к алкоголю. Весть о нашем споре быстро разнеслась, и к моей сопернице тут же слетелась стая самцов.

Пока Монти порхал по залу, словно бабочка, кому-то нужно было оставаться трезвым и присматривать за Эдвиной, чтобы она не ушла с одним из этих мужчин.

Разумеется, чтобы саботировать ее попытки, а не чтобы защитить ее.

К счастью, ее рассудок вскоре помутился, и она потеряла своих кавалеров. Ни один порядочный человек не попытается уложить в постель пьяную, которая уже не способна дать осознанного согласия.

Я заставляю внимание сосредоточиться на Арвен.

– Прости, дорогая, что ты говорила?

– Я спрашивала, правда ли, что ты еще и театральный актер, помимо того, что поэт?

Я надеваю свою победную улыбку, которая, надо признать, уже порядком наскучила моему лицу.

– Правда. Я театральный актер и был им еще со времен университета.

– Ты играл в чем-то, что я могла видеть? – спрашивает Джолин.

Мне стоит усилий не нахмуриться. Она буквально не отлипает от меня с момента заключения пари, и я чувствовал бы себя куда лучше, если бы она осталась с Эдвиной, чтобы составить ей женскую компанию.

Опять же, ради саботажа.

– Большие постановки – не мой стиль, – говорю я. Слова почти обжигают мой язык, ибо это не совсем правда.

Чистокровные фейри, подобные мне, не могут лгать. Если только ты не актер, играющий роль.

– Я предпочитаю камерные постановки или художественные эксперименты, – говорит Уильям Хэйвуд Поэт, в то время как Уильям Хэйвуд Актер отдал бы все за главную роль в большом спектакле.

– Я бы с удовольствием посмотрела камерную постановку, – говорит Джолин, глядя на меня из-под ресниц.

Арвен подходит поближе к своей подруге и перехватывает мое внимание.

– Скоро полночь.

Я понимаю, к чему она клонит. Согласно условиям пари, я должен предаться акту близости в своей спальне до полуночи. Арвен и Джолин сами устроили между собою соревнование – кто из них заслужит место в моей постели сегодня вечером.

Они и не подозревают, что я не намерен участвовать ни в чьих играх. Ни в игре Арвен и Джолин. Ни в моей с Эдвиной. Мы, может, и скрепили нашу сделку, словесно согласившись с условиями пари – этого достаточно для заключения договора с фейри, – но к утру этот фарс, я уверен, закончится. Маленькая идиотка проснется, вспомнит все свои ужасные решения, принятые сегодня вечером, и будет умолять меня освободить ее от нашей сделки. Легко. Готово.

Тогда я смогу вернуться к тому, чтобы обойти ее по продажам и выиграть контракт благодаря собственным достоинствам.

Пусть я и стремлюсь к победе – скорее, отчаянно жажду ее, – я предпочел бы добиться ее, сохранив свое достоинство.

– Я начинаю уставать, – говорит Арвен, когда я не реагирую. – Все бы отдала за тихое место, где можно присесть.

Я слегка наклоняюсь в сторону, стараясь разглядеть Эдвину. Она не спит, но едва держится, разговаривая с кем-то, кого я не могу как следует рассмотреть. Затем незнакомец – мужчина-фейри с гривой золотых волос и кошачьим носом – наклоняется и что-то шепчет ей на ухо.

Она смеется, а затем испускает удивленный визг.

– О-о-о, у тебя же есть хво-о-ост! – Она тянет последнее слово слишком долго и слишком громко. Ее веки вновь тяжелеют, и я замечаю кончик покрытого шерстью хвоста песочного цвета, щекочущий ее щеку. Должно быть, это фейри-лев в своей благой форме. Она вяло хихикает с закрытыми глазами.

– Я пишу книгу о фейри с хвостом. Ты, случайно, не влюблен в хирургиню?

– О, я бы тоже не прочь присесть, – говорит Джолин, дергая меня за рукав.

– В конце стойки полно свободных мест, – отрезаю я. Если бы эта девчонка просто составила компанию Эдвине…

Уязвленное выражение лица Джолин возвращает меня к моей роли. Проклятье. Я на мгновение вышел из образа и потерял терпение. Уильям Хэйвуд Поэт не сказал бы такого симпатичной женщине, интересующейся его творчеством.

Я с силой вздыхаю и опускаю голову.

– Это были последние слова, что она сказала мне, – бормочу я под нос.

– Кто? – переспрашивает Арвен. Они с Джолин обмениваются взглядами. – Ты имеешь в виду Джун? Женщину, о которой твои стихи? Ведь именно это означает название твоей книги, верно? «Портрет Июня, Запечатленный в Утешении». Такое прекрасное название.

Мой взгляд затуманен. Я поднимаю голову. Не отвечая ни на один из их вопросов, говорю:

– Некто, кого я когда-то знал. Проклятье, это было так давно. «Мне просто нужно присесть». Вот что она сказала мне. А потом ее не стало.

Джолин кладет руку на мое предплечье.

– Я не хотела бередить такие болезненные воспоминания.

– Воспоминания подобны разбитому стеклу, – говорю я. – Они ранят, только если к ним прикасаться.

– Это прекрасно, – говорит Арвен.

Я бросаю ей печальную улыбку, а затем взгляд снова устремляется к Эдвине. Только… ее там нет.

Я поворачиваюсь из стороны в сторону, оглядывая головы посетителей, стоящих между мной и концом стойки, но нигде не вижу ее.

В груди неприятно жмет.

– Где Эдвина?

Женщины вздрагивают и оглядываются. Арвен склоняет голову.

– Она только что была здесь…

Я бросаюсь к концу стойки. Ни Монти, ни Дафны нигде не видно, только незнакомцы. Монти, возможно, вышел на улицу, чтобы отравить воздух своей сигариллой, а Дафна, вероятно, снова дремлет на балках.

– Где женщина, которая сидела здесь? – спрашиваю я посетителей, сидевших ближе всех к Эдвине.

– Она только что ушла, – пожимает плечами пожилая женщина, от которой разит