в которой лежали накопленные за долгие годы сбережения и горсть украшений, и стала умолять дочь бежать. Вот только вскоре идея побега отпала: поползли слухи о бандах насильников, которые рыщут в окрестных деревнях, чуть ли не каждый день похищают женщин и измываются над ними. Даже если бы Шабнам отправилась в путь с матерью, ее бы это не обезопасило, поскольку насильники не брезговали даже семидесятилетними старухами. Шабнам наотрез отказалась подвергать мать такому риску. Будь что будет, решила она. И осталась дома.

А теперь горько жалела об этом. До чего же наивно было верить, что брат ее поддержит! В дверь постучали, а потом заколотили с растущим нетерпением. Шабнам повернулась к Асламу.

– Я мать этой малышки, – взмолилась она. – У тебя что, дыра вместо сердца? – Когда брат отвернулся, Шабнам решилась на единственный шаг, который, как ей казалось, точно избавит его от равнодушия. Она взяла его за руку и положила ладонь себе на грудь, влажную от подступившего молока. – Видишь? Я ей нужна, как ты не понимаешь?

Аслам отскочил, будто его током ударили.

– Коварная канджари! Родного брата пытается соблазнить!

Шабнам очень хотелось отвесить ему пощечину – может, хоть так поймет? – но она сдержалась, ведь Аслам по-прежнему держал в руках бесценный комочек.

С каждым ударом в дверь сердце молодой матери разгонялось все быстрее. Казалось, еще немножечко, и она потеряет сознание. Шабнам прислонилась к стене. В комнате висел густой запах крови, металлический привкус льнул к языку. Время нещадно утекало.

Аслам открыл дверь, а дальше события развивались стремительно. Ее дочку отдали какому-то незнакомцу, а потом брат в компании еще двух мужчин схватил Шабнам, выволок из дома и потащил на деревенскую площадь. Рассвет еще только занимался, и голые руки молодой матери покалывало от холода. На площади уже собралась толпа, но Шабнам так обессилела, что зрение затуманилось, и лиц она толком не различала. И только когда ее подтащили к пиру, его облик отчетливо проступил перед ней. Она разглядела улыбку и руки, сложенные на животе.

– Отведите ее к реке, – мягко велел старейшина.

Утренняя прохлада, казалось, просочилась Шабнам в самое сердце. До реки было недалеко: она тянулась за вереницей соломенных хижин вдоль берега, на котором местные часто справляли праздники. В это время года вода не была ледяной, но и теплой тоже.

– Надо держаться, – шепнула Шабнам себе. – Ради малышки.

Пока провинившуюся вели по дороге, в нее успело плюнуть несколько старух. На лодыжки налипла вязкая грязь. Дети кидали Шабнам в глаза комья земли, дергали ее за волосы.

– Харамал! – дразнили они ее дочку. – Рожденная вне брака! Позор!

– Грязная канджари Шабнам!

– Сжечь ее живьем!

– Застрелить!

– Утопить!

Всю дорогу ее брат улыбался, и только капли пота на лбу выдавали гнев.

– Застрелить – слишком просто, – с неизменной улыбкой пояснил он мужчине, который жаждал крови Шабнам. – Пускай осознает, что натворила. Да и мне надо как-то восстановить честь семьи.

– Верно, верно! – подбадривала толпа. – Вот он, настоящий мужчина, который знает, что делать!

Толпа не унималась до самого конца пути. Шабнам привели на поляну у реки, где обычно устраивали торжества. Все деревья тут вырубили, а земля высохла и растрескалась. Даже в лучшие времена этот кусочек берега навевал недобрые чувства. Шабнам знала, что тут замучили немало женщин. Река шумела чуть поодаль – так громко, что сразу становилось ясно: течение тут очень сильное.

Шабнам умоляюще посмотрела на брата. Сил открыть рот у нее уже не было. Она безмолвно просила пощадить малышку. Даже если ей самой смерти не миновать, пусть хоть девочку пожалеют. Ее частичку…

Аслам, казалось, прочел мысли сестры. Поднял руку, чтобы утихомирить толпу.

– Сперва принесите ведро молока, – приказал он, сдергивая с младенца тряпку.

«Нет, – подумала девушка, – ты не посмеешь!»

Шабнам думала, что сил совсем не осталось и она не проронит и звука, но, когда ее ребенка стали опускать в молоко, она взвыла. Младенец сперва плакал, но стоило ему исчезнуть в ведре, и крики мгновенно затихли. А вот Шабнам замолчать не могла – она кричала и кричала. Молочная гладь сомкнулась над головой ребенка, и несколько капель выплеснулись на голую землю. Стайка пузырьков всплыла на поверхность и исчезла без следа.

– Поделом, – сказал пир. – Не позволим эдакой грязи запятнать нашу деревню. Ребенок, рожденный вне брака, – позор на лице земли! Молодец, сын мой!

Аслам улыбнулся еще шире и на миг стал похож на обыкновенного шестнадцатилетнего мальчишку, а вовсе не на демона, в которого только что превратился.

Затем Шабнам бросили в реку. На миг у нее перехватило дыхание, но она этого почти не заметила.

Прохладная вода заключила ее в свои объятия, а девушка и не сопротивлялась: пусть ее тянет ко дну, лишь бы унестись подальше от этого безумия и боли.

Туда, где есть только покой.

Джамиль

Джамиль проснулся от детского плача – как и каждый день на протяжении уже многих лет. На этот раз хныкала младшенькая, Шугуфта. Его жена, Фарида, прижала малышку к сердцу и спрятала под ткань камиза[4], чтобы хоть немного заглушить крики, но та продолжала голосить. А еще говорят, дети слабые!

Джамиль закатил глаза и улегся поудобнее на чарпае[5] в надежде еще поспать. Апрель еще не наступил, а он все равно взмок так, что хоть камиз выжимай. Пора бы уже подумать и о ночевках на воздухе. В открытое окно виднелись пшеничные поля, оранжевое рассветное небо, провода, на которых расселись воробьи. Джамиль с родней жил на отшибе деревни, и порой его это радовало, а порой злило. Да, удаленность в некотором смысле дарила свободу, зато у них чаще случались перебои с электричеством – и длились они дольше, чем у других. Пока что неудобство было вполне безобидным, но вот в июне, когда грянет зной, а вентилятор включить не получится, дети будут реветь ночь напролет, с ужасом подумал он и вздохнул. Ну и дела. День еще не успел начаться, а его уже одолевают мрачные мысли. И скоро уже собираться на работу.

Кровь, перья и внутренности – вот из чего состояла его жизнь мясника. И как бы он ни пытался оттереть руки после работы, сколько бы ни выскребал грязь из-под ногтей, запах крови не отлипал. Джамиль осмотрел свою ладонь в нежном утреннем свете: вся в мозолях, кожа шершавая, как наждак. Дети не любили, когда он гладил их по щекам, – сразу начинался плач, так что с ласками пришлось