Невинного младенца! Впрочем, этим давно никого не удивить, да и каро кари совершались в их деревне с завидной регулярностью.

Перед глазами появилось лицо матери. Ему вспомнилось, как часто ей приходилось оглядываться – нет ли поблизости двоюродных братьев, задумавших ее убить. Джамиль покачал головой и открыл глаза. Нет, нельзя думать об этом на виду у Наима. Проявление малейшего сочувствия к погибшей могло навсегда испортить репутацию. О нем поползли бы слухи и наверняка дошли бы до членов джирги и самого пир-садика.

– Ты уверен, что за убийством молодой матери стоит пир?

– Какое же это убийство! – возмутился Наим. – Можно ли винить брата в том, что он пытается отстоять честь семьи?! Всякий мужчина имеет право продолжать свой род незапятнанным, жениться на невинной девушке по своему выбору и воспитывать с ней детей в чистоте! И раз уж его сестрице хватило дурости залететь до брака, казнь она заслужила! Некоторые женщины аж звереют от похоти, уж поверь мне.

– Как и почти все мужчины, – заметил Джамиль.

– Мужчинам позволено делать что пожелают. Так было и будет всегда.

– Разве у женщин нет такого права? – спросил Джамиль, не успев прикусить язык.

К его изумлению, Наим расхохотался. Вокруг глаз соседа проступила целая сотня мелких морщинок.

– Прекрасная шутка, Джамиль-бхай[11]! Только вообрази, что бы было, предоставь кто свободу выбора нашим деревенским бабам. Неужто ты хочешь, чтобы городская отрава погубила и наши селения?! Это был бы хаос, Джамиль-бхай, сущий хаос. – Он забарабанил пальцами по деревянному бруску, в который Джамиль втыкал ножи. – Хорошо, что наша джирга всерьез относится к чести.

– Чести… – повторил Джамиль, и слово неприятно царапнуло язык. – Все-таки каверзная штука эта самая честь.

– Без нее мы пропадем.

– Конечно, Наим-бхай.

Джамиль положил нож, который точил до этого. Руки у него дрожали, а сердце колотилось так, будто он несколько миль пробежал. И почему, подумал он, меня так взволновала эта история?

Ответ пришел только через несколько часов, когда он уже закрывал магазин: на месте бедняжки-утопленницы вполне могла оказаться Абида.

Абида

– Ну ладно, Калим, перестань! Отпусти меня! – Абида толкнула юношу в грудь, но только вполсилы. На самом же деле она мечтала, чтобы их объятия длились целую вечность.

Но Калим только крепче прижал ее к себе.

– Серьезно? Совсем недавно ты насытиться мной не могла, а теперь вдруг сама отталкиваешь!

Абида захихикала, прильнув к его груди, и вдохнула знакомый землистый аромат. От Калима пахло корицей и солнечным светом.

– Хочешь сказать, я плутовка каких поискать, а, Калим-сахаб? – с хитринкой спросила она.

Калим задумчиво постучал себя пальцем по подбородку и расплылся в улыбке.

– В точку! – подтвердил он и навалился на девушку сверху.

Абида мечтала о том, чтобы этот миг никогда не кончался. Ей вспомнилась их первая встреча среди горчичных полей. Был конец июня, и стоял такой зной, что вся земля растрескалась. Из-за засухи почва так раскалилась, что ходить босиком было попросту невозможно. Дома реял жар, словно в печи, и почти все деревенские женщины коротали дни у колонки. Прохладная вода, бегущая из трубы, успокаивала истрепанные нервы и остужала горячий нрав. Здесь, вдали от чужих любопытных глаз, можно было расслабиться и даже стянуть с головы дупатту и окунуть ее в воду. В маленьком прудике у колонки умещалось человек двадцать, и женщины с охотой плескались в нем, по очереди подставляя макушку под кран. Какое же это было наслаждение!

Абида промокла до нитки, и хлопковый камиз облепил тело, точно вторая кожа, высветив все его контуры. Она понимала, что нельзя показываться отцу в таком виде, и потому отправилась на ближайшее горчичное поле и устроилась в тени старого дуба немного отдохнуть, пока одежда не высохнет.

– К твоему сведению, под этим дубом иногда собирается джирга, – сказал чей-то голос.

Абида подскочила от неожиданности.

– Кто здесь?

Со стороны полей подошел парень и остановился напротив, уперев руки в бока. Совсем молодой, на несколько лет старше нее, но больше всего Абиду поразило, как невозмутимо он держится, точно они ведут самый что ни на есть обыкновенный разговор. А еще он не скользил липким взглядом по ее телу, как другие мужчины, – наоборот, потупился.

– Мой отец состоит в джирге. Сегодня у них здесь собрание. Они любят это место – тут попрохладнее, чем в деревне. – Парень протянул ей руку: – Меня, кстати, Калимом зовут. Я недавно вернулся из Лахора.

Абида уставилась на него. Калим производил впечатление воспитанного юноши, но неужто же всерьез ждал, что она пожмет ему руку?

– Я тебя совсем не знаю.

Калим опустил руку, точно вспомнив о чем-то.

– Ах да, из головы вылетело. Я сын Хафизуллы. Учился в Файсалабаде. Ты, возможно, меня не помнишь, но я тебя не раз видел. Думаю, я не обознался, хотя ты очень повзрослела.

Абида вспомнила, что сняла дупатту, и ее пронзил жгучий стыд.

Словно бы прочитав ее мысли, Калим кивнул на одежду, разложенную на земле.

– Бери дупатту и шагай за мной. Лучше тебе не встречаться ни с кем из джирги в таком виде. От них ведь зависит судьба женщин, которые, ну… – он защелкал пальцами, подбирая слова, – ведут себя неподобающе. Мягко говоря.

Точно в дурмане, с тяжело колотящимся сердцем и головокружением (от жары, что ли?), Абида взяла Калима за руку. Он увел ее полями к деревне, подальше от жестоких старейшин. Ее отец сказал бы, что Калим поступил как настоящий джентльмен.

Так все и началось.

И вот Калим лежит рядом с ней на жестковатом покрывале, которое они расстелили посреди одного из горчичных полей. Весна уже наступила, но голая земля еще не успела прогреться. Абида стряхнула насекомых с одежды и начала одеваться. Калим внимательно за ней наблюдал.

– Ну что уставился? Не надоело еще?

– Такое никогда не надоест, – сказал он и подмигнул Абиде.

Та зарделась. Ей очень нравилось проводить время с Калимом, отчасти как раз из-за этих добродушных, но нежных бесед. С ним она чувствовала себя принцессой, хоть и не вполне понимала, как эти самые принцессы живут: в деревне даже самые богатые люди сами доили коров и заделывали бреши в стенах. С Калимом получалось быть собой – вот что самое главное. Абида могла безо всякого страха делиться своими мыслями. Дома же мать часто ругала ее, говорила, что у дочки язык без костей, что отец ее избаловал.

– Не дочь, а наказание! – часто жаловалась Фарида мужу, когда Абида забывала покрыть голову или позволяла себе ляпнуть какую-нибудь