бы я хотела постоять за деревом и послушать, как он это делает! Впрочем, – прибавляет она, пожимая плечами, – в этих случаях никогда не бывает большого разнообразия; все они говорят приблизительно одно и то же; у них совсем нет воображения.

Когда Белинда подходит к двери, ее отворяет Томми, которого Сара только что вызвала звонком.

– А теперь, Томми, – говорит эта последняя, обращаясь к мальчику с чрезвычайно назидательным видом, – если трое немецких джентльменов придут с визитом сегодня днем, смотри не впускай их всех вместе, а только по одному. Если второй придет раньше, чем первый ушел, ты должен сказать ему, что я занята и что он должен прийти позже. Понимаешь? Одного за раз.

Сара все еще внушает восприимчивому уму пажа всю важность того, что впускать ее поклонников нужно по одному, а Белинда уже выходит из пределов слышимости.

Она проходит вдоль улицы. Одна сторона залита палящим солнцем, другая погружена в глубокую тень. Белинде кажется, что это символ той разницы, какая существует между ее жизнью до вчерашнего дня и после. Почему же она не взяла собак? Будучи столь по-королевски богатой счастьем, почему бы не бросить хотя бы те крохи, что она может, тем бедным божьим тварям, которые просят ее об этом?

Воспоминание об умоляюще выпученных глазах Слатти и огорченной спине Панча, уныло поплетшегося к своей подстилке, пробуждает в ней что-то вроде раскаяния. Она чувствует облегчение, миновав город и достигнув Гроссер Гартена; ей отрадно видеть эти длинные широкие зеленые аллеи, спокойно уходящие в бесконечную даль; отрадно оставить позади городской шум. Впрочем, и самый этот гул казался ей сегодня мелодичным. Едва ли во всем мире нашелся бы звук, который не отозвался бы в ее душе приятным эхом, за исключением разве что голоса мисс Уотсон; но даже и к этой особе ее неприязнь заметно слабела.

Это правда, что вчера та продолжала навязывать им свое общество до самого вечера; это правда, что своим тираническим диктатом она отправила их домой в разных экипажах; но разве властна была она помешать тому одному краткому мгновению, выхваченному при прощании, в котором было время лишь для одного предложения – и это предложение было такой мольбой к ней о сегодняшнем свидании? После сегодняшнего дня она позволит мисс Уотсон вмешиваться и навязываться им, если та сможет. При этой мысли Белинда невольно улыбается.

В Гроссер Гартене сейчас немноголюдно; но время от времени ей попадаются парочки праздных гуляк, одинокие мужчины или женщины, няньки с детьми. Всех их она жалеет до глубины души; никто из них не идет на свидание с Риверсом. Вот Белинда дошла до места встречи: скамейки у Тайха, унылого стоячего пруда, где в солнечном свете плавают царственные лебеди. Риверса здесь нет – он еще не приходил. Она первая пришла на свидание. Легкая вспышка разочарования пронзает ее; но через мгновение затихает. Вероятно, в своей поспешности она шла быстрее обычного. Вероятно, путь занял меньше времени, чем она рассчитывала. Она глядит на часы. Остается еще пять минут до назначенного часа. Она садится на скамейку в ожидании, и взор ее падает на пруд. Сколько в нем сейчас зеленых отражений! Как они непохожи на ту скудную, чахлую листву трехнедельной давности, когда они с Сарой сидели здесь в последний раз! Пруд вобрал в себя все конские каштаны; их веера и свечи соцветий видны в воде так же ясно, а порой и яснее, чем наяву, – там, разумеется, где гребки лебединых лап не разбили зеркальную гладь на сверкающие осколки. Воспоминание о ее последней прогулке здесь с Сарой приносит с собой и воспоминание об их разговоре, о совете Сары ускорить развязку. Это воспоминание вызывает улыбку счастья и гордости на ее лице. Она не прибегала ни к каким маневрам, не унижалась до хитрого кокетства, и все же могла ли Сара завоевать его сильнее, чем она?

Должно быть, теперь уже пятый час. Она опять глядит на часы. Да, теперь пять минут пятого; но, вероятно, ее часы спешат. Они постоянно уходят вперед. Вновь успокоившись, она продолжает терпеливо ждать. Скамейка, на которой она сидит, приходится почти напротив того места, где первого мая он бросил ей свой перехваченный букет. При этом воспоминании она снова улыбается, и на этот раз, должно быть, довольно широко, так как какой-то прохожий вопросительно и пристально взглядывает на нее, как будто воображая, что ее улыбка была знаком узнавания и приветствием ему самому.

Через секунду лицо Белинды снова делается серьезным. Это место слишком людно. Когда он придет, они поищут одну из более укромных тропинок. Когда он придет? Но его все еще нет! Почему он не идет?

Она тревожно поворачивает голову в том направлении, откуда должен появиться Риверс, и смутное беспокойство начинает вопреки ее воле вторгаться в сердце. Возможно ли, что она не поняла его указаний? Возможно ли, что в то время, как она тщетно ждет его здесь, он так же тщетно дожидается ее в другом каком-нибудь уголке этого обширного сада? Но она отгоняет эту мысль. Разве те немногие, но отчетливые и ясные слова, какие только могут быть выражены членораздельно, не запечатлелись в ее памяти во всей своей полноте? Разве она не повторяла их про себя все это время? Ей остается только вооружиться терпением.

Снова устремляет она свои глаза, теперь уже не такие безмятежные, на Тайх, лебединый домик и лебедей. Какой-то ребенок бросает птицам хлеб; бюргерская чета остановилась и одобрительно любуется этим зрелищем. В живительном солнечном свете листья конского каштана, кажется, на глазах становятся больше и зеленее. Почему он не идет? Чувство оскорбленной женской гордости, жгучего и мучительного стыда за то, что она вынуждена казаться гораздо более заинтересованной из них двоих; что ее заставляют так долго и недостойно ждать на ее первом любовном свидании, – все это пришло, чтобы усилить ее тревогу. Во всех мысленных картинах, которые беспокойной ночью она рисовала, мечтая об этом свидании, только одна ни разу не возникала перед ней как в принципе возможная: что он может не явиться на него. Он, чей безумный порыв заставлял его часами бродить по Люттихау-штрассе, несмотря на ветер или дождь, в трепетном ожидании, пока не наступит время, когда было бы пристойно явиться с визитом. А сегодня он уже на целых полчаса опоздал! Это невозможно, невероятно! Если какое-нибудь непредвиденное обстоятельство помешало ему, конечно, он бы написал! Быть может, даже сейчас записка уже ждет ее дома? Под влиянием этой мысли она делает два быстрых шага по направлению к дому; затем ей приходит