– Нет; я так не думаю.

– Вероятно, ему телеграфировали из дому, – поспешно приходит на выручку сестре Сара, стараясь отвлечь от нее всю тяжесть взглядов и речей мисс Уотсон. – Вероятно, он получил плохие известия.

– Я бы не удивилась, – отвечает мисс Уотсон, на мгновение уставившись в пол в любопытствующем раздумье. – Ничуть не удивилась бы. У него был вид человека, который получил дурные вести. Собственно говоря, он выглядел ужасающе больным. Я никогда не видывала, чтобы человек так сильно изменился за такое короткое время. Мне так досадно, – прибавляет мисс Уотсон с искренним сожалением, – что я не спросила у него прямо в лоб!

– Мне думается, вы могли бы избавить себя от подобного упрека, – замечает Сара и, бросая в спасительных сумерках быстрый взгляд на Белинду, чтобы видеть, как она держится, добавляет: – По всей вероятности, кто-нибудь из его родственников скончался.

– Я надеюсь, что не случилось чего-нибудь похуже, – отвечает мисс Уотсон голосом, полным таинственного любопытства. – Надеюсь, что никто из его сестер не попал в неприятную историю. Вы же знаете, в свете о женщинах из рода Риверсов говорят, что они un peu lestes[67].

Лишь после того как все возможные догадки были исчерпаны, а те немногие факты, которыми они располагали, были вывернуты наизнанку, мисс Уотсон наконец удалилась. По счастью, ей вдруг пришло в голову, что если она поспешит, то успеет до отхода ко сну навязать себя и свои новости еще трем или четырем семействам.

Едва только за ней надежно затворилась входная дверь, как миссис Черчилль с раздражением проговорила:

– Томми неисправим! Сколько раз я приказывала ему не пускать эту женщину ни под каким предлогом, когда мы обедаем!

– Ах, бабушка, что за чепуху ты говоришь! – непочтительно возражает Сара. – Когда такой огромный галеон идет на тебя на всех парусах, что может сделать бедная маленькая шлюпка вроде Томми? Разумеется, она будет приходить и во время завтрака, и во время обеда; мы можем считать себя счастливчиками, если она не вздумает навязаться нам, когда мы принимаем ванну.

Говоря это, она берет сестру под тяжело свисающую, безжизненную руку и увлекает ее в салон.

– Ты так медлительна, бабушка, – со смехом говорит она на прощание, – что нам придется оставить тебя заканчивать трапезу наедине. Думаю, тебе приятнее будет предаваться обжорству без свидетелей.

Но придя в салон, Сара перестает смеяться. Белинда бессильно опускается на стул. Шторы на окнах не опущены, и глаза ее вперяются в улицу – улицу, где в сгущающемся мраке зажженные фонари, бывшие до того лишь незначительными желтыми пятнышками, начинают приобретать важность и нести пользу прохожим; улицу, которую Риверс так часто и подолгу мерил нетерпеливыми шагами, а она слушала их: взад и вперед, взад и вперед. Он часами ждал и наблюдал за их окнами – если уж было совсем неуместно нанести визит, то хотя бы ради одной лишь призрачной возможности, что она подарит ему улыбку. В продолжение всего обеда она страшилась наступления вечера; она боялась ожидания, звонков, которые раздавались время от времени, а затем – тишины, показывающей, что звонил не он. Ну, вот теперь ожидание прошло и кончилось, но Белинда была бы рада вернуть его, потому что вместе с ним ушла и надежда.

– Ну? – говорит она после минутного молчания, устало глядя на сестру, которая стоит возле нее, сложив ухоженные руки и нахмурив белый лоб с видом серьезного размышления, совсем ей несвойственного. – Ну, что ты скажешь теперь? Кто был прав, ты или я?

– Я, – отвечает Сара. – Я более чем когда-либо убеждена, что он оставил тебе записку или телеграмму и она затерялась.

Белинда слегка пожимает плечами в недоверчивом жесте.

– Записки не теряются.

– Он велел прислуге отослать ее, – решительно продолжает Сара, – а она – ты ведь знаешь, какова немецкая прислуга! – бросила ее в огонь, чтобы избавить себя от хлопот.

Белинда не опровергает, но ни малейший луч надежды не освещает ее унылое лицо при этом предположении.

– Совершенно ли ты уверена, – спрашивает Сара, проницательно глядя в лицо старшей сестры, словно желая прочитать на нем ответ на свой вопрос, – совершенно ли ты уверена, что не осадила его вчера в Везенштайне? Я знаю, что ты часто делаешь это невольно; ты не можешь иначе, как не можешь не дышать. Но ты уверена, что не сделала этого?

– Осадила его! Боже мой, нет!

Белинда вздрагивает и отворачивается, уткнув бледное лицо в мягкую спинку кресла, как бы желая навсегда спрятаться там. Кровь, кажется, приливает ко всему ее телу горячим потоком, со стыдливым покалыванием, когда слова сестры вызывают в ее памяти со всей живостью сцену в лесу, в которой «осаживание» играло столь малую роль.

– Тогда все очевидно, – отвечает Сара собранно и спокойно, – как я сейчас и сказала этой осе, что только что улетела: Риверс получил печальные известия и его вызвали домой телеграммой. Я надеюсь, что ничего худого не случилось с их железным заводом, – прибавляет она с тревогой в голосе.

– Лишь бы ничего не случилось с его отцом! – добавляет Белинда, пораженная этим предположением и отвлеченная от своих собственных горячих и несчастных воспоминаний. – Риверс никогда не оправится от такого удара.

– Полно! – возражает Сара. – Сыновья никогда не умирают от того, что лишаются отцов; напротив, что касается нас, это значительно упростило бы все дело: он сам стал бы тогда господином своей судьбы.

На несколько мгновений воцаряется тишина, нарушаемая только мерным и протяжным храпом Панча, долетающим сквозь дверь. И именно Белинда вопреки всяким ожиданиям прерывает молчание.

– Ты всегда говорила мне, – говорит она с жесткой улыбкой, которой, однако, кажется, нужно лишь одно прикосновение, чтобы превратиться в горькие слезы, – ты всегда говорила мне, что я так холодна с ним; ты всегда советовала и убеждала меня быть менее холодной; быть может, – с подобием вздоха доканчивает она, – я слишком хорошо тебя послушалась; быть может… быть может, он подумал обо мне…

– Ты хочешь сказать, – восклицает Сара с насмешливым смехом, оскорбительный тон которого смягчается успокаивающим жестом руки, обвившей в тот же миг шею ее страдающей сестры, – неужели ты хочешь сказать, что подозреваешь его в бегстве из-за того, что ты сказала ему два-три вежливых слова и один раз взглянула на него не нахмурившись? Если так, то такого поклонника и жалеть нечего, и чем дальше он отправится, тем лучше.

Но Белинда слишком удручена, чтобы что-либо возражать.

– Прости, что я это говорю, – продолжает Сара в притворном извинении, которому противоречит затаенное в глазах веселье, – но