произносит наконец Риверс. Он глядит на мисс Уотсон с кровожадным видом, и в его голосе звучит нескрываемая грубость. В его лице ясно выражаются чувства библейского Валаама: «О, если бы у меня в руке был меч, я бы тотчас убил тебя!»[63]

– Я предпочитаю, чтобы компания всегда держалась вместе! – возражает мисс Уотсон, продолжая улыбаться. – Так гораздо дружнее. Что за дело, если все разбредутся! Когда я была в Святой Земле, мы ездили на пикник в Вифавару; нас было двадцать пять человек на ослах, и мы все время двигались единой группой. Если мы будем все вместе, то не будет трудностей со сборами перед отъездом.

– Мы еще не уезжаем! – восклицает молодой человек, на минуту забывшись и выдавая себя тоном с отчаянной тревогой.

– Нет, разумеется, не сию же минуту. Мы успеем немного изучить этот лес, если есть желание. Чей это лес? Королевский, а? В нем немного строевого леса; но в немецких лесах никогда не бывает много строевого леса. Куда ведет эта тропинка, есть идеи? Хотите пройтись по ней немного, посмотреть, куда она ведет?

Они впадают в какое-то тупое оцепенение. Тот паралич воли, который охватывает всех, кого мисс Уотсон удостаивает своим обществом, овладевает ими с одуряющей силой, несмотря на неистовый внутренний протест. Их гонят перед собой через лес, а они покорно идут вперед.

* * *

– Ну? – вопрошает Сара самым прямым и настойчивым образом. Ночь уже наступила, и они вернулись домой. Долгие сумерки все еще лежат над городом, но час уже поздний. Двух девушек высадили у их дома на Люттихау-штрассе, и они поднимаются по холодной каменной лестнице в свою квартиру. – Ну?

Белинда вместо ответа ускоряет шаг и взбегает вверх по лестнице.

– В эту игру можно играть вдвоем, – говорит Сара, бросаясь за ней следом с проворством кошки, и снова преграждает ей путь на площадке. – Ну?!

Но прежде чем она успевает добиться ответа, Томми уже отворяет дверь и впускает их.

– Ну, бабушка! – восклицает Сара, решительно входя в салон. Она щурится от внезапного света, берет гладкое лицо пожилой женщины обеими руками и звонко целует его. – Вот и мы! Мы отлично провели время, и я, в той или иной степени, обручена сразу с тремя. Кстати, все они завтра приедут к нам с визитом.

– Рада это слышать, душа моя, если только это тебя забавляет, – отвечает миссис Черчилль, спокойно поправляя изящные складки платья, смятые объятиями внучки, – но ведь я уже разок-другой слышала нечто подобное.

– А вот Белинда не помолвлена вовсе! – продолжает Сара с негодованием, с надеждой глядя на сестру в ожидании, не вызовет ли это прямое заявление хоть какое-то опровержение. Но ответа не последовало.

– Да что ты говоришь? – замечает миссис Черчилль тоном вежливого, но прохладного интереса, подавляя легкую зевоту. Она не особенно интересуется Белиндой, которая ее не забавляет, тогда как роман Доде, от которого ее оторвал приход внучек, наоборот.

– Я права? – возвышает голос Сара, угрожающе надвигаясь на сестру. – Ты смеешь глядеть мне в лицо и говорить, что так и не добилась его решительного шага?

Снова молчание и взгляд на дверь, выдающий намерение убежать. Но этот маневр Сара предугадала, встав между Белиндой и единственным выходом.

– Ты гуляла с ним в лесу?

– Да.

– И сказала ему, что мы уезжаем?

– Да.

– И из этого ничего не вышло? – восклицает Сара тоном такого глубокого и непритворного удивления, что Белинда, хотя ей сейчас совсем не до веселья, не выдерживает и смеется.

– Боже мой! Из какого же теста вы оба слеплены? Бабушка, ну из какой материи они сделаны?!

Но бабушка, верная своему роману, как стрелка компаса – полюсу, уже вернулась к чтению и лишь слегка пожимает плечами, отказываясь вникать в дела внучки.

– Хорошо, но ведь ты помнишь наше условие, – продолжает Сара, прохаживаясь по комнате с лихорадочным волнением, представляющим странный контраст с флегматичностью старшей женщины, – ты помнишь наше условие: завтра – и ты можешь быть уверена, что я не шучу, я еще никогда в жизни не была так серьезна – завтра я спрошу его, какие у него намерения.

Прелестная мимолетная улыбка скользит по лицу Белинды, точно лунный свет по воде.

– Я разрешаю тебе это! – говорит она голосом, хотя тихим и дрожащим, но вполне отчетливым.

После этого, преодолев все усилия сестры удержать ее, она порывисто проскакивает мимо нее, убегает в свою комнату и запирается на два оборота. И ни жалобные причитания Сары в замочную скважину, ни сердитое дерганье ручки не в силах заставить ее выйти.

Глава XI

Цветок, что улыбнулся нам сегодня,

Завянет завтра.

Все то, в чем мы находим радость жизни,

Нас дразнит и бежит.

Что ж радости земные?

Как молнии ночные,

Они мгновенно ярки и мимолетны[64].

Если бы глаз мисс Уотсон был прикован к ее подзорной трубе, у которой она неизменно проводит по шесть или восемь часов из двадцати четырех и у которой по какой-то странной случайности ее нет сегодня около четырех пополудни, она могла бы видеть, как Белинда Черчилль отправляется на прогулку одна-одинешенька. В этом случае не прошло бы и тридцати секунд, как эта леди уже пересекла бы улицу, чтобы спросить: почему одна? почему не с сестрой? и почему не с собаками?

Тот же вопрос задают себе и собаки. Дрезденская прогулка, когда их несчастные мордочки зажаты в намордники, решительно не может сравниться с английской, свободной для собак и людей, как английский воздух; однако и это лучше, чем ничего. Даже и в наморднике можно вволю порезвиться и отыскать множество интересных запахов. Лишь перспектива прогулки способна вернуть хвосту Слатти его былой гиацинтовый изгиб, который со времени появления Панча вяло поник от зависти и досады; что же до самого Панча, то нет такого количества раз, которое он не пролаял бы за королеву, за мистера Гладстона[65] и, если потребуется, за самого дьявола, лишь бы добиться своего. Но в этот день оба они встречают рассеянный, хотя и категоричный отказ.

– Я ухожу в Гроссер Гартен, Сара, – говорит Белинда не особенно уверенным голосом, вознося благодарность бесчисленным пуговицам своих перчаток за то, что они дали ей повод склонить над ними голову.

– Да? – отвечает та беспечно; но затем, когда что-то в манерах сестры говорит ей о том, как много для нее значит предстоящая прогулка, Сара прибавляет совсем другим тоном и с выражением живейшего сочувствия: – Да пребудет с тобой мое благословение! Как