в голову, что он может вот-вот прийти и не застать ее. Белинда застывает в мучительной нерешительности. Сидеть и глядеть на лебедей дольше, во всяком случае, невозможно.

Она начинает прохаживаться – но как не похожа ее походка на ту, какой она пришла сюда! Она идет вперед; не настолько далеко, чтобы потерять из виду скамейку, за которую все еще цепляются ее надежды, но так, чтобы видеть главную аллею на всем ее протяжении. Дрожащей рукой Белинда защищает глаза от солнца и напряженно вперяет вдаль жадный взор. О, если бы она могла хоть издали увидеть его! Под деревьями раскинут ослепительно яркий весенний зеленый ковер, на который ложатся длинные тени от деревьев. Все кругом тихо, спокойно и… безлюдно.

С чем-то вроде подавленного рыдания в горле, которое возмущает ее самоё, она поворачивает прочь и тут на дальнем конце аллеи замечает фигуру мужчины. Он так далеко, что кажется ростом не выше булавки; но, конечно, в нем есть что-то от его походки и осанки.

Цепляясь за новую надежду, она спешит навстречу этой фигуре. Да, у нее определенно есть его черты. Что ж, она не будет упрекать его! Никакое задетое самолюбие или мелкие капризы не должны нарушить небесную гармонию первого излияния их сердец друг другу. Она даже не спросит его, почему он так запоздал. Без сомнения, на это есть основательная причина, которую он сам в свое время объяснит ей. Но увы! Она может приберечь свои высокие намерения до другого раза. Сегодня они ей не понадобятся. Не требуется даже близко подходить к незнакомцу, чтобы увидеть, что это – не Риверс, что он при ближайшем рассмотрении ни в малейшей степени на него не похож.

Белинда испытывает такое горькое разочарование, что сворачивает в боковую аллею, чтобы скрыть свои слезы; но, поспешно отерев их, торопливо возвращается на место свидания в паническом страхе, что он мог появиться там с какой-нибудь неожиданной стороны. Но его там нет; и когда она убеждается в этом с пустотой и замиранием сердца, городские часы бьют половину часа. Уже половина шестого! Целых полтора часа она плясала под его дудку, ожидая здесь, смешная и одураченная.

С чувством сильного негодования Белинда быстро направляется к дому, но не прошла она и пяти ярдов, как ее намерение ослабевает. Она еще не может смириться с мыслью, что этот чудный и так много обещавший день должен окончиться таким убийственным, унизительным образом! Она подождет его еще пять минут. Возможно – и даже очень вероятно, – он просто перепутал время.

Немного воспрянув духом от возродившейся надежды, Белинда снова садится на скамью. Да, она даст ему еще пять минут и в продолжение этих пяти минут ни разу не обернется и не станет искать его глазами. Быть может, это принесет ей счастье. Но нет; пять минут проходят, а его все нет. Она ждет еще десять минут, потом еще пять. Два раза совершает она свою лихорадочную прогулку к началу главной аллеи; но на этот раз ее даже не обольщает призрачный свет случайного сходства с ним кого-нибудь из немногих гуляющих, кого она со столь очевидной теперь безнадежностью разглядывает.

Только когда часы гулко бьют шесть, Белинда наконец – решительно и отчаянно – поворачивает к дому. Каждый из их спокойных ударов отзывается в ее сердце так, как если бы по нему били тяжелым молотом. Но, не говоря уже о бессмысленности дальнейшего ожидания, чувство собственного достоинства, наконец проснувшееся в ней, запрещает ей прибавить хотя бы еще несколько мгновений к тем унизительным и мучительным двум часам, которые она провела на этом месте.

«Если бы у меня была настоящая гордость, я бы ушла домой еще полтора часа назад», – говорит она себе, в горьком отчаянии возвращаясь домой. Голова, которую обычно Белинда держит чуть надменно, теперь опущена. Ей кажется, что всякий, кто ее ни встретит, прочитает на ее лице глубокое смущение и узнает, в какой глупой затее она участвовала. Девушка спешит поскорей миновать улицы, залитые ярким светом, где в любой момент она может встретить кого-нибудь из знакомых, хуже того: кого-нибудь из вчерашней компании, и хуже всех – мисс Уотсон.

По мере приближения к Люттихау-штрассе ее беспокойство несколько затихает; надежда найти там записку, послание, разгадку этой самой бесчеловечной загадки поддерживает ее и снова возвращает жизнь ее взгляду. Не может быть, чтобы не разъяснилось это скверное недоразумение. Но это должно оказаться очень убедительное объяснение, говорит она самой себе, чтобы вознаградить ее за те страдания, какие она перенесла сегодня, ведь еще утром она жалела каждого встречного, кому не дано было разделить ее грядущее счастье.

– Ну! – кричит Сара, стоя у открытых дверей салона и с ожиданием глядя через плечо сестры, как бы в поисках кого-то еще. – Где он? Что ты с ним сделала? Я хочу броситься ему на шею и поцеловать. Я давно уже, – прибавляет она смеясь, – ищу предлога для этого, и вот теперь у меня есть – отличный.

Белинда вовсе не намеревалась заходить в салон. Она рассчитывала незаметно проскользнуть в свою комнату, ведь Томми в ответ на ее лихорадочные расспросы флегматично заверил, что в ее отсутствие не приносили ни письма, ни записки.

– Не надо, – говорит она хрипло, – не смейся. Я не вынесу этого. Его там не было; он так и не пришел.

– Так и не пришел?! – повторяет Сара тоном глубокого удивления; ее хорошенькие глазки расширяются, а рот приоткрывается в немом вопросе. – Тогда, – произносит она, постепенно обретая дар речи, – где же ты была, позволь спросить, что ты делала все это время?

– Я ждала его, – отвечает Белинда, стараясь говорить твердо, хотя при этом унизительном признании такая волна багрянца заливает ее бедное гордое лицо, что можно подумать, будто все остальное ее тело осталось обескровленным.

– Но это же чудовищно! – восклицает Сара в диком возбуждении. – Ça n’a pas de nom![66] Это какое-то недоразумение. Ведь он порядочный человек, джентльмен; конечно же, он написал, объяснил, в чем дело?

Белинда качает головой.

– Нет; я спрашивала Томми.

– Томми! – повторяет Сара с самым презрительным негодованием. – Ох уж этот Томми! Этот мальчишка – верный кандидат на каторгу или на виселицу, а может быть, и на то и на другое вместе. Ты едва ли поверишь, но после того, как я ему все объяснила – ты ведь слышала! – он впустил их всех сразу!

И, яростно позвонив в колокольчик, она очень резко говорит явившемуся Томми:

– Томми, как смеешь ты говорить, что нет записки для мисс Черчилль? Конечно, записка есть! Ступай