мостике стоит Сара, которая увлечена тем, что бросает в воду кусочки дерева, обломки сиреневых веток – словом, все, что только может плыть в красно-бурых волнах, и затем бежит сломя голову на другой берег, чтобы видеть, как их, крутя, уносит вода. Это «зрелое» времяпрепровождение разделяют с ней два рослых гусара и конногвардеец. Сара в отличнейшем расположении духа и уже рассказала им про профессора и про то, как она рада, что избавилась от него.

Остальная компания рассеялась в разных направлениях, все, кроме мисс Уотсон. Повинуясь инстинкту, вложенному в нее Богом, – в силу которого крот роется в земле, жук-падальщик ищет нечистоты, а ласточка летает, – она рыщет повсюду, красная и беспощадная, все устраивая, портя и во все вмешиваясь. Она весело прокатилась с какими-то приезжими и успела, к их досаде и собственному удовольствию, вытянуть из них признание, что у них есть сестра в доме умалишенных. Вследствие этого она в высшей степени довольна, тем более что все гости теперь в сборе и сидят за своей скромной трапезой.

Правда, не успели они рассесться согласно своим вкусам и наклонностям, как устроительница торопится пересадить их по-своему.

– Что это? Трое мужчин рядом, а там две дамы! Нет, нет, так не годится! Мы должны устроиться получше! Мистер Риверс, прошу вас, помогите мне; идите сюда и сядьте между этими двумя дамами!

Каким успехом увенчивается это требование, можно догадаться, когда мы скажем, что Риверсу удалось наконец-то достичь цели всех своих бессонных бдений и примоститься к Белинде так близко, как только позволяют ножки их стульев, а по другую ее руку он успел посадить некрасивого и прожорливого юношу, который даже в нем не мог бы возбудить ревности.

Хотя голос у мисс Уотсон таков, что только глухой с рождения мог его не услышать, он прикидывается, что не слышит, даже когда она повторяет свой приказ заметно громче.

– Не лучше ли вам обратиться к кому-нибудь другому? – сухо говорит, приходя на выручку, Сара. – Как странно, он совсем не слышит!

– Я, должно быть, недостаточно громко позвала его, – отвечает та с бессознательной иронией. – Мистер Риверс!

– Вам придется довольствоваться герром фон Брейденбахом! – заявляет Сара, когда и этот третий призыв остается безрезультатным, указывая на своего гусара, который не нашел места около нее и теперь завис над спинкой ее стула. Ему тоже не хочется исполнять требование мисс Уотсон, ведь он только что удачно пошутил и сам же вовсю над этим хохотал. Но Сара бросает на него многозначительный взгляд, который сулит ему нечто куда более приятное после завтрака, и буря предотвращена.

– Не правда ли, как печально для молодого человека быть таким глухим? – говорит Сара с невинным видом.

– Это, верно, у него фамильное? – жадно спрашивает мисс Уотсон. – Знаете ли, в некоторых семьях это бывает наследственным. Случается, что все члены рода глухи с детства. Все Чампни из Незер-Стони глухи. Я непременно должна спросить у него, не фамильное ли это у них!

И этот маленький шквал – оказавшийся, впрочем, лишь угрозой, а не реальностью, – стал единственным облачком в золотом сиянии того безмятежного счастья, которое Риверс теперь вспоминает как самый великолепный пир в своей жизни. Он почти ничего не съел, да и то, что съел, могло быть хоть кониной, хоть мясом бегемота – он все равно бы не заметил разницы.

В самом деле, какой пиршественный зал, расписанный прекрасными богинями и сиренами, мог сравниться с низким шатром из липовых ветвей над их головами? Какая драпировка стен могла сравниться с нежными красными листьями винограда и крошечными усиками, что только-только начинали оплетать деревянную решетку своими воздушными пальцами? Какая камерная музыка могла превзойти шум полноводного ручья и песнь жаворонков?

Мало-помалу поднимается общий говор и смех. Почти все гости молоды; все они вырвались на прогулку; они были голодны, а теперь сыты; удивительно ли, что самая малая шутка заставляет их покатываться со смеху?

Воцаряется вавилонское столпотворение. Конец истории мисс Уотсон о том, как она послала свою карточку и силой прорвалась к тибетскому Далай-ламе, – истории, которую незнакомые с ней люди считают наглой и вопиющей ложью, а знакомые находят не только правдоподобной, но и истинной, – теряется в общем гвалте.

Сара находится в своей стихии. Она грызет засахаренные каштаны и учит своих кавалеров играть в «захвати вишню», и наибольший эффект производит нехитрая штука, хотя и малоизвестная, если принять во внимание ее крайнюю простоту, а именно: скрестив указательный и средний пальцы, она медленно проводит ими по переносице, причем начинает казаться, что нос разделен на две части глубокой впадиной. Вскоре нет ни одного человека за столом, который не водил бы у себя по носу, радуясь кто новому для него открытию, а кто и старому, но позабытому. Гусары, уланы, конногвардейцы наперерыв восклицают: «Famos!»[56] и «Kolossal!»[57]. И когда, наконец, все встают из-за стола, то оказывается, что Сара отбила у всех других девушек поклонников, так как они не могли устоять перед особой, которая помимо своих veilchen Augen[58] и изящного сложения обладает такими разнообразными и интересными талантами.

Все толпятся вокруг нее, и она так любезна, что обещает всем и каждому показать еще много фокусов. Это производит такой гвалт, что властный приказ мисс Уотсон немедленно отправляться на осмотр замка на некоторое время остается без внимания.

Наконец ей удается собрать все свое стадо, включая тех, кто идет неохотно, и сдать его на попечение угрюмого, неприятно пахнущего и алчного пастыря – смотрителя, который ведет их по бесконечной анфиладе пустых покоев, холодных и сырых даже в этот теплый, медовый майский день, и в конце концов обирает их до нитки.

Глава X

Он что-то шепнул ей, отчего вся кровь бросилась ей в лицо[59].

Но одной паре удалось-таки ускользнуть от тирании мисс Уотсон. Осторожно и расчетливо они отстали от других и, когда клетчатое платье скрылось за углом, очутились на свободе. Теперь они были предоставлены самим себе – по крайней мере, на то время, пока длится пространный рассказ смотрителя, – и весь сад замка со всем его солнцем, тишиной и старомодным изяществом принадлежал только им.

Сад этот раскинулся у подножия замка, обласканный светом и защищенный от любых резких ветров. Его окружали лесистые холмы – скромные, невысокие возвышенности равнинной страны; но сейчас сама весна своим невыразимым великолепием наполнила их скромность гордостью, а незначительность – глубоким смыслом.

Дух весны проник в самую глубину счастливых сердец Белинды и Риверса. Слишком счастливые для обыденных слов,