подскочило к самому горлу и душит его? Разве он не бросил жребий, поставив на кон то, на чем держится вся его вселенная?

Но для нее в его кратких словах нет достаточной определенности. Они могут значить все – или ничего. Что же она ответит на них?

Наступает молчание. И в природе все стихло до такой степени, что даже не слышно шелеста молодых листьев над их головами. Если бы эти листья, или цветы, растущие у их ног, или птицы, пролетающие в воздухе, могли быть посредниками между ними! Она сняла перчатки, чтобы удобнее щипать свежую траву, и ее правая рука лежит теперь у нее на коленях ладонью вверх. Глаза его, на миг оторвавшись от ее лица, жадно замерли на этой руке. Что могли бы дать ему эти пять тонких пальцев, если бы только захотели?

– Что вы так смотрите на мою руку? – спрашивает Белинда, прерывисто смеясь. – Можете вы предсказать мне судьбу по ее линиям? Долго ли я проживу? Буду ли я счастлива? Выйду ли… – она хотела сказать «замуж», но остановилась и прибавила: – Не ожидает ли меня какое-нибудь крупное несчастье или опасная болезнь?

Она говорит быстро и сбивчиво, чувствуя, что должна что-нибудь сказать, чтобы прервать это слишком значимое безмолвие; чувствуя, что она задыхается в этом прохладном лесу и что еще минута – и она расплачется и навеки опозорит себя.

Вместо ответа бедный юноша, ведомый голодом сердца, берет ее руку. В ушах у него звенит, а глаза застилает туман. В его дрожащих пальцах лежит ее священная ладонь, которой до сих пор ему удавалось касаться только мимоходом. Теперь она во всей своей атласной гладкости и тепле лежит в его руке, и позволит ли он когда-нибудь людям или дьяволу отнять ее? Он ответил бы: «Нет». Итак, тот самый миг наступил, и она это чувствует.

– Видите ли вы на моей руке, что я отправляюсь в далекий путь? – спрашивает она, наклонив свое трепещущее лицо над их соединенными руками.

Могла ли даже сама Сара выбрать более подходящую минуту, для того чтобы сообщить об отъезде? Но она сейчас не думает о Саре.

Мгновение Риверс как будто не понимает значения ее слов. Все его сознание поглощено одним превосходящим все фактом: его леди удостоила наконец положить свою руку в его руку, и ее звездные глаза, кроткие, нежные, страстные, сквозь сияющую завесу слез глядят в его глаза.

Через некоторое время он говорит как в тумане:

– Вы уезжаете?

Но даже и тут его собственные слова странно звучат в его ушах, а голова кружится.

– Да, – отвечает она, почти не сознавая, что говорит, – вишни отцвели, и сирень скоро отцветет, и нам тоже пора!

Часто прежде она репетировала всю эту сцену: как сообщит ему о своем отъезде. Воображение рисовало ее в разнообразных формах и красках, но действительность не походила ни на что из этого.

Молодой человек не выражает ни сожаления, ни удивления – он ничего не выражает. Он только приподнимает белую руку, похожую на лилию, лежащую в его руке, подносит ее к своим горячим губам и нежно водит ими взад и вперед по тонким, красивым линиям, в которых написана ее история.

Куда девалась его робость? Ведь только боязнь ее недовольства делала его застенчивым, а теперь он не может не видеть, что она не сердится. Правда, она бледна, но это бледность всепобеждающей страсти; она замерла, но это неподвижность человека, который с благоговейным восторгом видит, как перед ним занимается заря нового, великолепного мира.

– Вам жаль? – спрашивает она со сдавленным всхлипом. – Вы не сказали мне, жаль ли вам, что мы уезжаем?

Риверс уже не лежит больше у ее ног. Он стоит теперь перед ней на коленях во всей своей сияющей юности.

– Жаль? – повторяет он с каким-то восторженным презрением. – Отчего же мне может быть жаль? Теперь только вы одна можете когда-либо заставить меня горевать!

Итак, совершилось наконец. Белинда на минуту закрывает глаза, как человек, обессилевший от блаженства, острота которого переходит грань и становится болью, и оказывается в его пылких объятиях.

Одну секунду они стоят сердце к сердцу; дыхание ее нежных вздохов шевелит его волосы. Лица их медленно приближаются друг к другу в томительном страстном промедлении, чтобы сделать еще острее наслаждение их долгожданной встречи, как вдруг…

– Мистер Риверс! Мистер Риверс!

Что это за ужасные звуки врываются в божественную тишину леса и убивают ее? Они врываются и в их еще более божественное единение и убивают его! Когда этот голос смолкнет, лес вновь погрузится в безмолвие, но кто возвратит им этот миг? Когда завершатся их начатые объятия?

На мгновение они стоят парализованные, все еще обнявшись; но затем, так как голос все приближается – этот бесцеремонный голос, которого нельзя не узнать и от которого они так часто убегали в паническом страхе, – они отскакивают друг от друга. Они стоят, ошеломленные и запыхавшиеся, в диком смятении оттого, что жестокая будничная жизнь так рано вновь вторглась к ним и их волшебный транс прерван.

Белинда первая приходит в себя.

– Это она! – говорит девушка, коротко и часто дыша и дрожащими руками поправляя шляпку и волосы, чтобы убедиться, что все в порядке и ничто не может выдать ее. – Мы могли бы догадаться, что она выследит нас!

Риверс не отвечает. Быть может, потому, что его опьянение было сильнее, чем ее, и ему труднее так внезапно от него очнуться. А быть может, ярость от сорванного поцелуя – оттого, что его руки опустели сразу же, как только наполнились мечтой всей его жизни, – все еще мешает ему видеть и слышать.

– Мистер Риверс! Мисс Черчилль, мистер Риверс!

Как оглушительно звучит теперь ее голос! Она, должно быть, совсем близко от них, так как уже слышны тяжелые шаги.

– Пойдемте лучше ей навстречу, – с отчаянием говорит Белинда, и они идут.

– А, вот вы где! – весело вскрикивает мисс Уотсон, показываясь из-за кустов; она вся взмылена от погони за ними. – Ну и охоту же я на вас устроила! Разве вы не слышали, как я звала? Я кричала довольно громко. Где это вы прятались?

– Мы вам зачем-то нужны? – спрашивает Белинда, с величайшей осторожностью стараясь унять дрожь в голосе и спрашивая себя: кажется ли ее голос собеседнице таким же странным, как и ей самой?

– Я всех собрала, – объявляет та, обмахиваясь. – Думаю (улыбается), что я всех теперь собрала. Хочу, чтобы все мы держались вместе.

– Почему мы должны сбиваться в стадо? Разве мы туристы по путевке Кука?[62] –