твоим доверием. Нет, успокойся (указывая пальцем на неопрятную, размазанную страницу), всякий, даже привычный лгун постыдился бы такой уловки.

– Катастрофа! – повторяет Белинда, как бы разговаривая с собой и все еще глядя на записку. – Какого рода? Я думаю… я боюсь, что это как-то касается его отца.

– Как бы то ни было, а репутация бедного юноши очищена от подозрений, – говорит Сара весело, проплывая в своем длинном пеньюаре к окну и бросая из него задорные взгляды на тюльпаны и скворцов, – такая же яркая, как первые, и столь же непоколебимо бодрая, как вторые. – В конце концов, он не сбежал от твоей неподобающей леди пылкости, как ты почти вообразила себе вчера вечером. А что касается его отца, то если с ним действительно что-то случилось, то наше горе может быть умерено мыслью, что ведь мы никогда в глаза его не видели. Однако полагаю, что нельзя же мне оставаться весь день в пеньюаре, – заключает она, направляясь к двери.

Белинде тоже нельзя; и все же еще долго после ухода сестры она продолжает сидеть, вчитываясь в лаконичную записку, которая является первым полученным ею любовным письмом. Она саркастично усмехается. Неужели оно будет и последним? При этой мысли она принимается за тоскливые расчеты. От Дрездена до Лондона, если нигде не останавливаться по дороге – а он, конечно, не будет нигде останавливаться, – тридцать шесть часов езды. Пять или шесть часов понадобится на переезд в Йоркшир. Почта из Англии в Дрезден идет четыре дня. Если даже он напишет ей немедленно по прибытии – что совсем невероятно, – пройдет едва ли не неделя, прежде чем она получит весточку. Ей предстоят пять или шесть абсолютно пустых черных дней, в которых, однако, будет то же количество часов, что в тот день в Морицбурге или Везенштайне. Белинда прислоняется горячим лбом к холодной деревянной спинке стула. О, если бы их можно было просто проспать!

Но приход горничной с обычными принадлежностями для умывания напоминает ей, что это невозможно. Их нельзя проспать! Их придется «проодевать», «проговорить», «проесть», провести в прогулках и шутках. Хуже того: она должна будет выслушивать непрерывные толки об отъезде Риверса, о причинах, которые заставили его уехать, и о том, можно ли рассчитывать на его возвращение.

Но от этого она страдает всего лишь два дня. Риверс никогда особо не стремился быть особенно приятным кому-либо из их маленького кружка, кроме одной Белинды, поэтому после отъезда он исчезает из их разговоров и памяти.

Она рада, когда перестают болтать о нем, и в то же время сердится, что все так скоро его позабыли. А тем временем дни величественным летним шествием проходят мимо. Отъезд Черчиллей назначен теперь на пятое июня, и по мере того, как приближается этот день, леденящий панический страх начинает все крепче сжимать Белинду в своих объятиях – страх, что ее собственный отъезд опередит прибытие письма; что он напишет ей сюда, а письмо не перешлют. Множество слышанных ею рассказов о том, как целые жизни рушились из-за подобного рода мелких случайностей, осаждают ее память.

Дом полон признаков приближающегося переезда: всюду идет укладка вещей, беспорядок, суматоха. Он полон также и немецких офицеров, которые, сознавая, что их время наслаждаться обществом и остроумием Сары вот-вот пройдет, решили не давать себе повода для упреков в том, что не воспользовались этим, пока на то была возможность. Некоторые из них не прочь были распространить свои нежности и на старшую сестру, видя, что она более не является монополией своего угрюмого соотечественника; но она приняла их комплименты так холодно, что, устыдившись своей мимолетной измены, они с поспешным звоном вернулись к своей первой любви, взирающей на их уходы и возвращения с тем же веселым равнодушием.

Белинда совсем не хотела осаживать их, но как может быть внимателен к любезностям, да и вообще любым речам, разумный человек, который мысленно занят исчислением: 36 и 5 – 41; один день из четырех, один день из трех и так далее?

Но укладка вещей не исключает развлечений более приятного рода. Она не помешала даже прощальной экскурсии в Тарандт – экскурсии, задуманной Сарой и ее кавалькадой из уланов, при участии снисходительной дуэньи и нескольких сговорчивых девушек.

Белинда думала, что будет в состоянии участвовать в прогулке. С Тарандтом не связано никаких мучительных воспоминаний, но в последнюю минуту сущий пустяк лишил ее мужества – вид платья, в котором она ездила в Везенштайн и которое горничная с бессознательной бестактной жестокостью разложила на постели. Белинда бросилась рядом с ним, неудержимо рыдая. Оно показалось ей лишь оболочкой ее утраченного счастья.

Мало-помалу все уехали, и дом остался ей и тишине. Его покинули даже собаки, которых увезла гулять миссис Черчилль: Слатти, совершенно безразличная к видам и воздуху, свернулась клубком на дне коляски, между тем как Панч, стоя на задних лапах, положив передние на борт, замер, подобно неустойчивому геральдическому льву.

Белинда улыбается, вспоминая про его позу, когда, проводив бабушку, возвратилась в салон, начинающий принимать уже разоренный вид, оттого что лишился украшений, которыми снабдили его Черчилли: индийских ковров, турецких накидок на спинки кресел и прочего. Этот бросающийся в глаза беспорядок как будто усиливает душевное смятение. Солнечный свет тоже досаждает Белинде, и она бесцельно опускается на стул. Со стороны может показаться, что она ничем не занята. Но это не так. Она продолжает в уме свои расчеты. Она только что окончила их или, вернее сказать, снова начала их, когда наступает неожиданный перерыв, который хотя и не изгоняет этим мысли – увы! ничто не может этого сделать, – но оттесняет их на задний план ее сознания.

Летний день в самом разгаре своего сонного оцепенения; даже мухи вяло ползают по оконному стеклу, когда дверь в салон отворяется и появляется профессор Форт.

– Прошу прощения, – начинает он с обычной формальной церемонностью, – но я полагаю, что ваш паж ввел меня в заблуждение, объявив мне, что Сары нет дома.

При звуках его голоса, от которого мысленно ее отделяли целые моря и земли, Белинда вздрагивает и встает с места. Затем, изобразив на лице вежливую улыбку, кротко отвечает:

– Боюсь, что он не ошибся; ее, кажется, действительно нет дома. Вы ожидали ее застать?

Профессор Форт, как всегда, в своей поношенной и плохо сшитой академической черной фрачной паре, создающей дисгармонию со светлой комнатой и ослепительным солнечным днем.

– Разумеется, я рассчитывал застать ее, – резко возражает он, – так как пришел сюда по ее собственному приглашению. Она под разными пустыми предлогами уклонялась от всех встреч, предложенных мною всю прошлую неделю, пока, наконец, сама не