— прорычал я, используя тот самый тон, от которого интерны писаются в штаны. — Немедленно. Пока я не вызвал охрану.

Анастасия хихикнула, но отстранилась. Она поднялась, одёрнула халат и посмотрела на меня с высоты своего роста.

— Вы позовете меня, Саша. Когда останетесь один в темноте со своим бессилием. Вы позовете, и я приду. Я всегда прихожу к тем, кто падает.

Она развернулась и выплыла из палаты, оставив после себя тошнотворный шлейф возбуждения и безумия. Я закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Не от страха. От отвращения. И от осознания того, что в её словах была доля правды. Я беспомощен. Если она решит вернуться и закончить начатое её галлюцинациями, я не смогу даже лягнуться.

Но на этом вечер сюрпризов не закончился. Не прошло и десяти минут, как в палату вошел Морозов.

Мусорщик выглядел так же, как и вчера. Побитый, мрачный, отглаженный, словно бетонная плита. Он закрыл за собой дверь, подошел к моей кровати и молча положил на тумбочку свинцовый контейнер. Тот самый, в который вчера упрятал осколок.

Только сейчас контейнер выглядел… больным. Свинец, который был матово-серым и гладким, пошел пузырями. Металл оплыл, словно его подержали над горелкой. Крышка была деформирована, из-под неё сочился слабый, еле заметный белесый свет. От контейнера шёл жар, даже сквозь свинец я чувствовал вибрацию — как будто внутри билось чужое, неестественное сердце.

— Красота, да? — хрипло сказал Морозов, кивнув на коробку. — Эта хрень расплавила свинец за сутки, Ким. За одни чертовы сутки. Термоядерная реакция в миниатюре. Мои парни чуть в штаны не навалили, когда она начала плавить стол в камере хранения.

Я уставился на контейнер. Четвертый осколок. Чистый фрагмент. Тот самый, от которого система предостерегала меня. Который вызвал бы необратимую мутацию. И который сейчас медленно прожигал себе путь сквозь металл и реальность.

— Что вы с ним сделаете? — спросил я, чувствуя, как пересохло во рту.

— А хрен его знает, — честно ответил Морозов. — У меня инструкций на этот счет нет. Обычно мы их изолируем в бетоне, закапываем на дне океана или взрываем. Но это… это другое. Он не хочет изолироваться. Он ждет.

— Кого?

Морозов посмотрел на меня. Долго, оценивающе. Как смотрят на бомбу с часовым механизмом, к которой вот-вот подведут провода.

— Тебя, Ким. Эта дрянь резонирует с твоими анализами. Кровь, которую Лиза сдавала вчера на экспресс-тест — она светилась в темноте. Рядом с этим контейнером. Твоя проблема, Ким. Ты создатель этого мусора, ты и разбирайся.

Он развернулся и пошел к выходу. У двери остановился, не оборачиваясь.

— Кстати, твои парни из МВД уже шевелятся. Им не нравится, что в городе появляется все больше мутантов. Вчера, пока ты валялся в отключке, мы зачистили еще двух. Бездомные, как та девка. Только эти уже успели сожрать пару прохожих. Система рушится, доктор. И ты единственный, кто понимает, как она работает. Подумай над этим. Пока есть чем думать.

Дверь за ним закрылась.

Я остался один. Тишина палаты давила на уши. Монитор пикал, отсчитывая удары моего сердца. Капельница мерно капала, вливая в меня жизнь, которую я, похоже, уже не мог использовать по назначению.

Я лежал, смотрел на искореженный свинцовый контейнер и чувствовал, как внутри меня закипает отчаяние. Инвалид. Калека. Главный хирург, который не может встать с кровати. Существо, чья кровь светится в темноте от близости проклятого осколка. Что мне теперь делать? Писать книги? Читать лекции интернам, сидя в кресле? Смотреть, как Лиза вытирает слезы, а Лёха спивается от бессилия?

— Нет, — прошептал я вслух. Голос прозвучал жалко, как писк комара, но в нём вдруг прорезалась сталь, которую я сам не ожидал услышать. — Я не согласен. Я отказываюсь.

Я сжал правую руку в кулак — так сильно, что ногти впились в ладонь, и острая боль на секунду вернула меня в тело, напомнила, что я ещё здесь, что я существую. Монитор рядом возмущённо запищал, реагируя на скачок пульса. Я не смотрел на него. Я смотрел на свинцовый контейнер, на этот уродливый, оплывший куб, который пульсировал едва заметным белесым светом, будто внутри билось чужое, неестественное сердце.

Система висела мёртвой. С тех пор как я коснулся осколка, она не выдала ни единой строчки. Ни подсказок, ни таймеров, ни саркастичных комментариев. Просто пустой, чёрный экран в углу моего зрения. Как выключенный телевизор. Я пытался вызвать её сотни раз — в скорой, в палате, пока меня везли на МРТ. Но в ответ была только тишина и нарастающая боль в висках, словно я пытался включить прибор, у которого перегорели все предохранители.

И вот теперь, когда отчаяние стало почти осязаемым, когда я буквально чувствовал, как оно оседает на коже липкой испариной, я снова сосредоточился. Не на диагнозе, не на приговоре Виктора Петровича, а на той самой тьме, что жила во мне, в моей левой руке, в позвоночнике. Я вспомнил, как аномальная ткань сопротивлялась скальпелю, как она цеплялась за лезвие, словно не хотела расставаться со мной. Я не убил её. Я просто перекрыл ей кислород.

Я закрыл глаза. Сосредоточился на пустоте. На той точке в затылке, где раньше мерцал интерфейс. Боль накатила сразу — тупая, давящая, как обруч, стягивающий череп. Но сквозь неё пробился другой звук. Тихий, едва уловимый писк. Как звук старого модема, подключающегося к сети. Прямо в моём черепе.

Экран перед глазами моргнул. Не зелёный, не красный. Белый. Слепящий, как тот самый осколок. Буквы проступили медленно, дёргаясь, словно их набирал кто-то дрожащими руками:

ДИАГНОЗ НЕВЕРЕН

Я замер. Перестал дышать. Сердце пропустило удар, и монитор возмущённо запищал.

Что значит «неверен»? МРТ показало полный разрыв. Поперечное повреждение. Анатомический факт. Нейроны не регенерируют. Спинной мозг не срастается. Это базовая медицинская аксиома. Но система не оперировала понятиями медицины. Она оперировала законами аномалии.

Новые строки проступили следом, стирая старые убеждения, как ластик стирает карандашный набросок:

СПИННОЙ МОЗГ НЕ РАЗОРВАН

ОН ЗАБЛОКИРОВАН ПРОКЛЯТОЙ ТКАНЬЮ

ФИБРИЛЛЯЦИЯ АНОМАЛЬНОЙ ЭНЕРГИИ

ЖДИТЕ ДИРЕКТИВЫ

Проклятая ткань. Блокада. Я сам перерезал нервы, чтобы остановить распространение Массы. Но я резал человеческую ткань, пронизанную аномалией. Я не удалил аномалию, я просто отрезал от неё питание. Она осталась там, внутри, в моём позвоночнике, в моих ногах. Живая, спящая, ждущая.

Система не умерла. Она перезагружалась. Она анализировала мой выбор. Я отказался поглощать осколок, я выбрал остаться человеком, и система адаптировалась. Она больше не была бездушной машинкой, выдавшей квесты. Она стала чем-то большим. Чем-то, что жило во мне и было мной, как и сказал белый текст в скорой.

Моя левая рука лежала на простыне, тяжёлая, как бревно. Повязка скрывала чёрную, костяную