плоть. Я смотрел на неё, не отрываясь, чувствуя, как внутри меня нарастает странная, горячая волна. Не страх. Нет. Это была надежда. Дикая, иррациональная, хирургическая надежда. Если ткань не мертва, если она просто заблокирована, значит, это излечимо. Значит, есть операция, которую я могу провести. На самом себе.

Система пискнула в последний раз:

ДОСТУП К РЕЗЕРВУ АНОМАЛЬНОЙ ЭНЕРГИИ: 5%

ИНИЦИАЦИЯ ПЕРВИЧНОЙ СИНХРОНИЗАЦИИ…

В этот момент я почувствовал не движение — я почувствовал пробуждение. Тончайшую вибрацию в кончиках пальцев, которую раньше принимал за фантомную боль. А потом безымянный палец на левой руке — на той самой мёртвой, проклятой руке, которая не должна была слушаться человеческих команд — внезапно согнулся. Медленно, с хрустом, словно кто-то дёргал за невидимые ниточки. Или словно ткань, спавшая годами, наконец-то вспомнила, как быть живой.

Он согнулся. И я понял, что игра только начинается.

Но вместе с этим движением пришла и другая волна — не надежда, а ледяная, отрезвляющая реальность. Пять процентов. Это ничто. Этого хватит на один жест, на одну искру, но не на операцию, не на то, чтобы переписать законы биологии. Мне нужно больше. Мне нужен доступ к резерву. А единственный источник этой энергии лежал сейчас на тумбочке, плавя свинец и глядя на меня своим тусклым, мертвенным светом.

Я перевёл взгляд на контейнер. Он пульсировал в такт моему пульсу. Или это мой пульс подстраивался под него? В висках снова застучало, но теперь это был не просто шум — это был ритм, который я начинал различать. И в этом ритме я услышал то, чего не слышал раньше: шёпот. Тихий, вкрадчивый, похожий на шёлест сухих листьев. Он не был в комнате. Он был внутри моей головы.

«Ты знаешь, что нужно сделать», — прошептал голос, и я не мог сказать, был ли это голос системы, осколка или моего собственного безумия.

— Нет, — снова сказал я, но на этот раз в моём голосе не было отказа. В нём была решимость. — Не так. Не ценой себя.

Я попытался сесть. Правая рука дрожала, но держала. Простыня сползла, обнажив бледную, исхудавшую грудь, покрытую сетью проводов и датчиков. Монитор снова взвыл, предупреждая о критическом изменении положения тела. Я стиснул зубы, чувствуя, как по спине пробегает холодок — не от холода, а от того, что я впервые за долгое время попытался взять контроль над собственным телом.

Получилось лишь приподняться на локте. Этого было мало. Этого было ничтожно мало. Но это было начало.

Глава 2

Вуду в неврологии

Ночь в реанимации — это отдельный вид искусства. Днём здесь кипит жизнь: визжат аппараты, бегают сёстры, а врачи рвут на себе волосы из‑за нехватки коек. Но ночью клиника превращается в тихого, пульсирующего монстра. Гудение холодильников, мерный писк мониторов, приглушённые стоны тех, кому не повезло остаться в сознании. И этот запах — гнилые груши, йод и отчаяние.

Я лежал, уставившись в потолок, и пытался убедить себя, что приподняться на локте — уже прорыв. Пять процентов аномальной энергии. Палец на мёртвой руке согнулся. Удивительно, как мало нужно человеку, чтобы снова возомнить себя богом хирургии. Хотя какой я, к чёрту, бог? Калека с бледной немочью ниже пояса и личным ядерным реактором на тумбочке.

Свинцовый контейнер продолжал пульсировать. Тусклый, нездешний свет просачивался сквозь деформированную крышку, рисуя на стене уродливые тени. Этот свет действовал на нервы. Он напоминал о том, что я отказался от силы, выбрал человечность — и теперь расплачиваюсь полной потерей мобильности.

Дверь в палату скрипнула. Я резко закрыл глаза, делая вид, что сплю. Шаги были слишком лёгкими для Лёхи и слишком уверенными для интерна Паши.

— Александр Сергеевич? — прошептал знакомый, чуть дрожащий голос.

Света. Ну разумеется. Наша местная дивчина с вишнёвыми пирожками и розовыми очками на носу. Я приоткрыл один глаз. Она стояла у кровати в мятом халате, прижимая к груди термос и бумажный пакет. Глаза красные, нос распухший — классическая картина девочки, которая проплакала всю ночь.

— Я не сплю, Света, — просипел я. — Если ты пришла меня причастить, то рано ещё. Я ещё не отдал богу душу.

Она вздрогнула, пакет предательски зашуршал, и по палате поплыл аромат вишни и сдобного теста. На первый взгляд этот запах был здесь абсолютно не к месту — как смокинг на свалке. Но, что удивительно, именно он заставил мой желудок жалобно сжаться.

— Я… я принесла вам поесть, — она поставила термос на тумбочку, робко отодвинув искорёженный свинцовый контейнер. От прикосновения к металлу она отдёрнула пальцы, словно обожглась, но ничего не сказала. — Лиза сказала, вам нельзя твёрдую пищу, но у меня есть бульон. И пирожки. Они вчерашние, но ещё мягкие.

— Света, — я мягко, как мог, улыбнулся, хотя лицо слушалось плохо, — ты же понимаешь, что кормить парализованного хирурга пирожками — это издевательство? Я же не могу их жевать от скуки.

Она всхлипнула, и её нижняя губа предательски задрожала.

— Вы встанете, — сказала она с такой нелепой, абсолютной уверенностью, что мне стало не по себе. — Вы же самый лучший врач. Вы спасли того бродягу, вы спасли всех нас вчера, когда было темно… Вы обязательно встанете.

Она наклонилась ближе. Её волосы упали мне на лицо, пахнущие дешёвым шампунем и почему‑то мятой. Пальцы осторожно коснулись моего лба — горячие, влажные. В её глазах было столько обожания и страха, что я почувствовал себя мерзавцем. Она смотрела на меня, как на рыцаря, выбитого из седла. Сломанного, но святого. Если бы она знала, что этот рыцарь пять минут назад думал о том, как бы сожрать проклятый осколок и превратиться в чудовище, лишь бы снова почувствовать пальцы на ногах.

— Спасибо, Света, — прошептал я. — Бульон я выпью. А пирожки оставь Лёхе. Ему нужен подкорм, а то он совсем высох от стресса.

Она кивнула, явно разочарованная тем, что я не откусил хотя бы кусочек её кулинарного шедевра, но послушно налила бульон в поилку. Пить в положении полулёжа было тем ещё удовольствием — половина разлилась по подбородку, но солёный, горячий мясной настой обжёг горло, возвращая к реальности. Света вытерла мне лицо салфеткой, задержав руку на щеке чуть дольше, чем требовалось, и выскользнула из палаты, бросив на прощание взгляд, от которого у меня заныли зубы.

Едва за ней закрылась дверь, как открылась снова — на этот раз без стука.

Лиза.

Она вошла, как ураган, который научился двигаться бесшумно. Взгляд красных, недосыпанных глаз сразу зацепился за термос и пакет с пирожками. Её челюсть дрогнула.

— Света была здесь? — спросила она тоном, от которого хотелось накрыться одеялом