Тварь, пожирающая чужие жизни… Но мою жизнь она отчего-то не взяла, а я просил избавить меня от страданий…

Хмурый согласно качнул головой, видимо, представив себя на моём месте, и то, как бы он сам поступил.

— Она предложила мне выбор: либо я остаюсь вот таким… либо принимаю её дар…

— Ты тоже пожираешь чужие жизни? — жестко уточнил командир без всяких экивоков.

— Да, я стал такой же тварью, — не став ничего скрывать, ответил я. — Но теперь я способен воевать дальше.

— И чьи жизни пожирать, вопроса не стояло? — криво усмехнулся Василий.

— Точно, не стояло! Фрицев хватает с лихвой.

— А в чем тогда подвох? — Хмурый наморщил лоб. — Мне бы такое предложили, я и не задумался бы!

— Война когда-нибудь кончится, — глухо произнёс Павел Николаевич, недаром именно он — командир партизанского отряда, — а ему дальше мучиться. Без пищи, как я понимаю, придётся несладко? Так ведь, товарищ Самовар?

— Все так, — качнул я головой. — Ночью я получаю всё: потерянные конечности, силу, оружие, способность растворяться в тенях и наводить ужас на врага. Днём же, с рассветом, я всегда возвращаюсь в это… состояние… Я даже муху самостоятельно стряхнуть не могу. Но Тьма внутри постоянно требует подпитки — чужие жизни… И чем чаще я её выпускаю, тем глубже она врастает в душу, в конце концов она вытеснит всё человеческое, и я превращусь в настоящего монстра.

Я, не отводя взгляда, посмотрел в глаза Павлу Николаевичу. В них не было больше изумления, недоумения или страха — за последние дни он увидел столько необычного, что было бы глупо отрицать очевидное.

— Но до этого еще далеко, товарищ командир, — продолжил я. — Пока у меня есть цель, пока враг топчет нашу землю, я буду бить немцев. А когда всё кончится… — Я криво усмехнулся, но усмешка вышла горькой и сухой. — Тогда и поглядим, что от меня останется на тот момент. Но это будет уже не ваша проблема…

В землянке повисла тяжёлая, давящая пауза. Лишь керосиновая лампа продолжала потрескивать, отбрасывая на бревенчатые стены дрожащие тени. И в этот момент воздух в дальнем углу, под самой крышей, неожиданно задрожал, словно над раскалённым летним асфальтом.

Изумрудное марево сгустилось, обретая чёткие, но полупрозрачные человеческие очертания — сквозь бревна, не встречая ни малейшего сопротивления, в землянку «шагнул» Агу. Призрак парил над земляным полом, но кроме меня его никто из партизан не замечал.

— Сергей… Там такое! — раздался взволнованный голос духа у меня в голове. — Вся магия пропала из-за твоих врагов! У них имеется какой-то артефакт, полностью блокирующий магию на огромном пространстве! Ни Свет, ни Тьма, отныне не имеет здесь силы!

— Серёг, ты чего? — заволновался Хмурый, заметив, что я откровенно залип взглядом в дальний угол.

Я медленно повернул голову к партизанам, встретившись с их настороженными взглядами:

— Мужики, сейчас не дёргайтесь и не хватайтесь за оружие, — предупредил я. — Агу, покажись им…

Хмурый отшатнулся от резко появившегося в землянке призрака так стремительно, что его табурет опрокинулся на пол. Хорошо, что хоть не пальнул из автомата, который инстинктивно схватил. Павел Николаевич просто замер. Глаза командира расширились, отражая изумрудное свечение парящей перед ним сущности, и в них на секунду мелькнул тот самый суеверный и древний страх, веками передающийся из поколения в поколение.

Хмурый едва не перекрестился, неосознанно сложив пальцы в щепоть, но быстро убрал руку за спину.

— Мать честная… — выдохнул он, сглотнув сухой ком в горле. — Это же… привидение? Настоящее?

— Привидение, — не стал отрицать я. — Но еще мой боевой товарищ и друг! — тихо добавил я, стараясь разрядить нарастающее в землянке напряжение. — Его зовут Агу. Он сражается на нашей стороне… пусть и иным… оружием.

Агу медленно и с достоинством склонил голову, а затем, для чего-то, он решил обратиться к живым напрямую. Губы духа дрогнули и до партизан донёсся глухой голос призрака, словно идущий из пустой металлической бочки. Он был напрочь лишён привычной живой окраски и, к тому же, смысл произнесённых слов совершенно непонятен.

Хмурый при первых же донёсшихся до него звуках вновь схватился за автомат, а Павел Николаевич нахмурился, вслушиваясь в эту неестественную и чужеродную речь.

— Спокойно, товарищи! Спокойно! — громко крикнул я, ибо ничего другого больше не мог. — Агу пытается говорить с вами на своём родном языке, забытом тысячи лет назад. Для вас его слова звучат настоящей тарабарщиной, я это не раз проверял!

— А сам-то ты как его понимаешь? — уточнил Павел Николаевич.

— Мой проклятый дар позволяет мысленно общаться с духами и призраками, — пояснил я. — И при этом — никаких языковых преград!

— И чего тебе принёс «на хвосте» этот… бесплотный разведчик? — Хмурый, наконец, тоже пришёл в себя.

Я невольно рассмеялся — «бесплотный» для меня прозвучало как «беспилотный». А что, Агу, тот еще дрон-разведчик. А если его еще и гранатой снабдить…

— Ты чего веселишься, разведка? — озадачился Вася. — Неужели всё так плохо?

— Не бери в голову — это от нервов, — отсмеявшись, произнёс я. — Сейчас переведу, что там призрак, как ты сказал, принёс «на хвосте».

Мысленно переговорив с Агу, я озвучил его «донесение» партизанам:

— Немцы применили какой-то артефакт, прекращающий действие магии на обширной территории. Именно поэтому я стал таким до рассвета. Сейчас их колонна движется к лесу. Агу считает, что их цель — это я. И они могут засечь моё местоположение. Вам надо уходить, и как можно скорее!

— Погоди, разведка! Хочешь сказать, что нам тебя надо бросить? — возмущенно воскликнул Хмурый. — Оставить одного этим тварям?

— Нет. — Я мотнул головой — единственный жест, который мне был доступен. — Вы должны меня… Я не должен достаться им живым! И с собой меня тащить вам нельзя — погубите весь отряд!

В землянке вновь воцарилась тишина, лишь Павел Николаевич молча и нервно постукивал кончиками пальцев по столешнице. Хмурый поднял с пола табурет и уселся на него, закинув ногу на ногу. На его лице отражались мучительные раздумья.

— Значит, фрицы идут как обычные солдаты? — тихо произнёс командир, больше себе, чем нам. — Без всяких этих… магических?..

— Да, как обычные солдаты, — подтвердил я.

Павел Николаевич поднял на меня