Серое, вязкое марево, пронизанное тонкими нитями света. Я не был одинок. Вокруг меня, в глубине этого древнего сна, шевелились… «сгустки энергии», невероятно могучие и мудрые (отчего-то я это точно понимал), но одновременно безжалостные и неимоверно древние.

— Мы слышим тебя, Дитя Двух Начал, — раздался голос, казалось, шёл отовсюду. Он был соткан из тысяч оттенков: шёпота ветра в кронах деревьев, хруста льда при раннем ледоходе, топота копыт диких зверей, плача ребёнка, рыка зверя — продолжать можно было бесконечно. — Ты несёшь в себе и Свет, и Тень. Ты пришёл просить помощи и силы.

Я не стал отнекиваться, раз уж они (он?) всё знали, и не придумал ничего лучшего, чем раскрыться перед ними полностью, позволив своему страху, своей боли, своей решимости вылиться в это «пространство сна» без каких-либо ограничений и фильтров.

Я позволил им увидеть всё: ожоги от Тьмы, шрамы от Света, ночную жажду смерти и дневную беспомощность. Я показал им партизан, прячущихся в их Священной Роще. Показал чудовищную «Темницу Рун», уже движущуюся с врагом по лесным дорогам и просекам. Показал готовность умереть здесь, в этой земле, если для спасения жизни это будет необходимо.

— Я готов отдать всё, что имею. Мою жизнь, мою душу, моё будущее — только остановите их. Не дайте им пройти. Я заплачу любую цену.

Сгустки энергии вокруг меня дрогнули. На мгновение давление усилилось, сдавливая мою сущность, словно проверяя на прочность. Потом оно смягчилось.

— Ты говоришь о высокой цене за помощь, Сын Яви, — прозвучал «хор голосов», теперь уже мягче, с оттенком родительской заботы. — Это благородно. Мы поможем тебе, ничего не прося взамен.

Я почувствовал, как что-то огромное, древнее и непоколебимо уверенное в своих силах коснулось моего сознания. Это было даже не обещание, а констатация факта — помощь будет!

— Уходи, Дитя, возвращайся назад. Твоя жизнь еще нужна миру Яви, а не нашему тысячелетнему сну. — И меня мягко, но настойчиво, вытолкнули обратно в реальность.

Я резко вдохнул, жадно глотая влажный лесной воздух. Я открыл глаза — Леший всё ещё сидел рядом, а его зелёные глаза смотрели на меня с уважением.

— Получилось? — тихо спросил он, не смея надеяться.

— Получилось, — выдохнул я. — Но они не дали мне силы…

— Жаль, — разочарованно произнес Лесной Владыка. — Но попробовать стоило…

— Они сказали… что сами справятся, — выпалил я, наблюдая, как меняется физиономия старика — от полного разочарования к нежданной радости.

— Сами? — Ахнул Корневич, а затем криво усмехнулся, видимо, представив, какие кары грозят его врагам. — Не дали силы, но взяли ответственность на себя… Даже так? Не было такого на моей памяти, чтобы сами Духи Предков… Ты явно сделал больше, чем мог, Двоедушец. Возвращайся к своим. И помни: в этом лесу ты теперь не гость — ты его неотъемлемая часть! Здесь тебе всегда будут рады!

Он поднялся, и его фигура начала растворяться в тумане, а через секунду на поляне не осталось ни следа от его присутствия.

— Агу, — мысленно позвал я призрака. — Лети к Павлу Николаевичу. Скажи, что мы закончили переговоры с Лешим.

Изумрудная вспышка метнулась ввысь, прорезала предрассветную дымку и растаяла между ветвями. Ждать пришлось недолго — Хмурый вынырнул из зарослей первым, за ним двое бойцов.

— Живой, разведка? — басовито спросил он, подходя ближе.

— Не дождёшься! — усмехнулся я. — Грузите меня, мужики!

Партизаны ловко уложили меня на носилки и потащили обратно в лагерь. Небо уже посветлело, серая пелена ночи отступала, уступая место рассвету. Но лагерь партизан не спал. Я видел, как бойцы готовили оружие для предстоящего боя. Лица сосредоточенные, мрачные. Никто не суетился попусту. Все знали, что враг близко.

Меня внесли в штабную палатку и аккуратно переложили на широкие нары у стены. За столом, нависнув над развёрнутой картой, сидел Павел Николаевич. Рядом, перебирая потёртые чётки, стоял отец Фёдор.

— Что скажешь, Сергей? — Командир оторвался от карты, его взгляд скользнул по моим пустым рукавам и штанинам. — Получилось договориться?

Я не стал тянуть, коротко, без лишних подробностей, рассказал про разговор с Лешим, про Духов Предков, про эгрегор Священной Рощи, про «сон земли» и хор древних голосов.

— Они пообещали помочь, — закончил я, прямо глядя командиру в глаза. — Но не сказали, как именно помогут и когда это произойдёт.

Павел Николаевич молча выслушал, постукивая карандашом по столешнице.

— Ну, что ж… — задумчиво произнёс он. — Раз нам ничего об этом неизвестно — остаются только честный свинец, родная земля и вера в собственные силы. Постараемся не просто выстоять, а ударить врага так, чтобы он запомнил этот лес навсегда!

— Согласен, товарищ командир! — Хмурый подхватил слова Павла Николаевича. — Покажем гадам, что и сами умеем больно кусаться, даже без колдовства. Но поддержка этих самых духов нам бы не помешала. Правда, Фёдор? — неожиданно повернулся он к священнику.

— Пути Господни неисповедимы, — тихо ответил он. — Главное — чтобы мы не потеряли свою человеческую суть в этой битве. Не стали такими же жестокими, как те, кто пришёл на наши земли с огнём и мечом.

— Не потеряем! — уверенно ответил я. — Просто давайте сделаем так, чтобы фрицам тут стало тошно до такой степени, чтобы им самим захотелось заползти под дерновое одеяльце. А под это дело земли на Руси-матушки для любого врага хватит.

— Вот это правильный настрой! — Павел Николаевич кивнул, а я по выражению его лица понял, что все былые сомнения отброшены. — Хмурый, — чётко произнёс он, — займись расстановкой боевых групп. Чтобы брали врага не в лоб, а исподволь…

— Понял, товарищ командир, — ответил Хмурый. — Федор, пойдем со мной…

— Сергей, — тихо окликнул меня отец Фёдор, уже направляясь к выходу. — Я помолюсь за тебя. За всех нас…

— Спасибо, батюшка! Помолись, — ответил я. — Нам сейчас любая помощь нужна.

Он кивнул и вышел следом за Хмурым. В землянке стало тише, но напряжение никуда не ушло. Оно просто перешло в другое русло — в подготовку, в расчёт, в ожидание нападения врага. Я остался лежать на нарах, слушая, как снаружи нарастает суета. Небо светлело, окрашиваясь в холодные голубоватые тона.

Рассвет близился, но сегодня меня это не пугало — я уже потерял всё, что обычно пропадало с рассветом.