то и это не восполнило бы пустоту этих дней: они навеки останутся мертвыми, потерянными днями в моей жизни!»

Временами она восставала против тирании мысли, которая гложет ее сердце и подтачивает ее лучшие годы. Она вычеркнет Риверса из своей памяти; она отсечет ту часть жизни, в которой он участвовал, – и между ними возникнет пропасть.

«Я была счастлива и довольна судьбой, пока его не знала, – говорила она себе с некоторым негодованием, – он существовал сам по себе, а я сама по себе; он улыбался, как и потом – хотела бы я знать, улыбается ли он теперь? – и это меня вовсе не касалось. Он не застилал мне солнце; он не мешал мне есть, говорить, дышать. Пусть все станет по-старому! Неужели же это невозможно? Я хочу, чтобы все было по-старому!»

На минуту Белинда чувствует себя сильной и бодрой; принимается весело напевать; снова ощущает, что она молода. Но затем тоска опять охватывает ее. Он ушел, ушел, совсем ушел! И весь мир, жизнь, вселенная пусты, скучны, отвратительны!

Ноябрь; день склоняется к закату. Чай уже выпит, и гости разошлись. Пора переодеваться к обеду. Но ни миссис Черчилль, ни Саре не хочется двигаться с места; миссис Черчилль – потому что прогулка утомила ее, а сумерки и тепло камина нагоняют сладкую дремоту, Саре – потому что она поглощена хитроумным, хоть и малополезным занятием: она раскрашивает большого белого терьера, свою новую собаку, пестрыми полосами и пятнами, чтобы превратить ее в клоуна. К счастью, Джейн – так зовут новую собаку – не из чувствительных псов и со стоическим добродушием сносит операцию, которая повергла бы сердце нервной Слатти в бесконечное отчаяние.

– Белинда запоздала, – говорит миссис Черчилль, переходя из лежачего в сидячее положение и делая таким образом первый шаг к неизбежному неприятному восхождению вверх по лестнице.

– Надеюсь, она не вернется, пока я не закончу с Джейн, – горячо отвечает Сара, на мгновение задумавшись над выбором краски; в это время Джейн широко и терпеливо зевает со скучающим видом.

– Быть может, общество оказалось не таким скучным, как она ожидала, – продолжает миссис Черчилль, неохотно делая второй шаг к уходу и вставая с кресла.

– Может быть, – рассеянно отвечает Сара, откинув голову назад, чтобы лучше оценить эффект от ярко-желтой краски, которой она только что вымазала правую щеку Джейн.

– В какое чучело ты превратила эту бедную собаку! – лениво смеется бабушка.

– Ей это нравится! – серьезно отвечает Сара. – Она находит, что ей это к лицу. Не разуверяй ее в этом. Если она будет иметь успех, я раскрашу остальных Арлекином и Коломбиной[72].

– Хоть бы Белинда поскорее вернулась, – замечает миссис Черчилль с легкой озабоченностью, не имеющей ничего общего с той судорожной тревогой, которая овладевает любящим сердцем, когда близкий человек задержится минут на пять.

– Надеюсь, она придет не раньше, чем я закончу с Джейн! – повторяет Сара серьезно и с удвоенным жаром принимается за работу.

– Думаю, она весело провела время.

– Гм! – с сомнением возражает Сара. – Если так, то она будет первой, кого развеселил званый полдник. А ведь Белинду не так-то легко развеселить. Но надеюсь, – добавляет она с тихой гордостью, – что Джейн позабавит ее!.. Ах, какая досада, вот и она!

И в самом деле, пока она произносит эти слова, дверь отворяется и входит ее сестра. Если у вас закрыты глаза, то вы ни за что не догадались бы, что в комнату вошла молодая особа – до такой степени поступь ее размеренная и лишенная легкости.

– Не подходи! Не смотри на Джейн! – в отчаянии кричит Сара, набрасывая тряпку, о которую вытирала кисти, на многострадальную спину собаки. – Стой там, где стоишь! Нет! Теперь можешь идти!

– Так что же мне делать? – спрашивает Белинда, и голос ее так же вял, как и походка.

– Ну? – восклицает миссис Черчилль с веселым ожиданием, готовая отложить свой туалет, снова сесть в кресло и слушать.

– Ну? – безучастно повторяет Белинда.

Она подошла к камину и теперь стоит, поставив ногу на каминную решетку, так как вечер выдался прохладным. Веселые языки пламени, взлетая вверх, играют на ее безрадостном, но прекрасном лице и передают частицу своего танца ее глазам —

Тот взгляд глубокий, нежный, чистый —

Глазам, что слишком искренни для синих,

И слишком хороши, чтоб серыми прослыть…[73] —

глазам, в которых нет собственного блеска.

– Тебя не стоит посылать в гости, – говорит миссис Черчилль с досадой и разочарованием, – ты никогда не сообщишь ничего нового и интересного, а потому, право, могла бы и вовсе сидеть дома.

Года два тому назад Белинда шутливо согласилась бы, что она не наблюдательна, и пообещала бы на будущее исправиться. Теперь же лишь отвечает с угрюмым видом:

– Что же такого я могу сообщить? Что можно рассказать о подобном сборище? Была толпа женщин, было жарко и пахло меховыми манто – вот и все.

– Мужчин не было, конечно? – спрашивает Сара из дальнего угла, куда она забралась с недокрашенной Джейн, чтобы докончить ее превращение в клоуна без помех. – Как я рада, что не поехала!

Белинда улыбается. Когда она улыбается, ожесточение на ее лице проступает еще рельефнее.

– Было двое или трое мужчин.

– Обычный сброд, который встречаешь в литературных салонах второго круга, я полагаю? – презрительно возражает Сара. – Неопрятные поэтики и засаленные позитивисты?

Белинда продолжает улыбаться без веселости, но не без иронии.

– Там был один мужчина, которого ты когда-то не считала недостойным своего особенного внимания.

– Кто же это? – спрашивает Сара, навострив уши с внезапным интересом. – Вот уж не думала, что ты встретишь там кого-нибудь из моих знакомых.

– Угадай кого!

– Je vous le donne en trois; je vous le donne en dix; je vous le donne en mille![74] – восклицает миссис Черчилль (досада которой проходит, раз у внучки наконец развязался язык). – Уж не встретила ли ты синьора Валетту, учителя пения, который падал на колени прямо посреди урока?

– Нет.

– Тогда я знаю! Это тот немец, который писал «Ich liebe dich!»[75] на форзаце грамматики!

– Нет, не он!

Сара замерла и наморщила лоб, вызывая в памяти длинную череду своих поклонников.

– Они были самыми близкими к литературе людьми, каких я только знавала, – с сомнением замечает она, – если не считать… – и вдруг лицо ее оживает и вспыхивает, – если не считать… неужели ты встретила… профессора Форта?

– Да, именно его.

– Воображаю, как тебе было неловко! – восклицает миссис Черчилль, в свою очередь заинтересованная. – И он, конечно, не настолько светский человек, чтобы сгладить неловкость сложившейся ситуации!