какие газеты вы прочли? – любопытствует та. – Я бы хотела знать, одинаково ли в них рассказывается про этот случай? Нельзя ли мне взглянуть на ваши?

Сара качает головой.

– Никак нельзя! Бабушка их еще не видела!

– Я бы с удовольствием дала вам свои, да только как раз собираюсь забежать с ними к Фрерам и Гейхерстам. Они выписывают только «Таймс», а в «Таймс» не так много подробностей.

Угрюмое молчание служит ответом.

– Бедный малый! Не правда ли, это так печально? – продолжает мисс Уотсон, на широком лице которой лучится самое приятное возбуждение. – Я не помню, чтобы какое-нибудь известие так тяжело на меня подействовало! Я непременно напишу ему! А вы?

* * *

– Она «непременно напишет ему», – говорит Сара с гримасой, возвращаясь минуту спустя к сестре (удачно ввернутый намек на то, что кто-нибудь другой может опередить ее у Гейхерстов и Фреров, наконец избавил их от посетительницы). – Это ужасно – потерять отца, но куда ужаснее принимать утешения от мисс Уотсон. Кстати (меняя тон), у Дэвида есть твой адрес? Твой лондонский адрес? Ты ведь сообщила ему, да?

– Да.

– А-а (со вздохом облегчения), тогда все в порядке. Чем скорее мы уедем в Англию, тем лучше во всех отношениях!

Белинда вполне разделяет это чувство. Что теперь удерживает ее здесь? Раньше она мечтала затормозить бег времени, теперь же готова гнать дни кнутом и шпорами. (Если бы время повиновалось нашим порывам, каким бы странным, прерывистым шагом оно шло!) Совершенно невероятно получить от него письмо теперь. Это было бы верхом сыновней непочтительности. Разве может ее ничтожное «я» вставать между Дэвидом и его невосполнимой утратой? Смеет ли она думать, что хоть одна мысль о ней промелькнет в его уме, пока его отец еще не вверен своей опозоренной могиле? Но к тому времени, как они достигнут Англии, пройдет еще четыре дня.

Миссис Черчилль поставила условие, чтобы путешествие совершалось неспешно. Оказавшись в Англии, он и она будут, во всяком случае, разделены лишь сутками почтового пути или менее чем днем пути реального. В Лондоне почта приходит столько раз в день! Разве не раздается стук почтальонов в дверь каждые два часа? И разве не может любой из этих стуков принести ей спасение? Мечты ее разыгрываются до такой степени, что она начинает наконец думать так: «Зачем ему писать? Что мешает Дэвиду прийти самому?» В глубине сердца она слышит его шаги на лестнице; на ковровых дорожках лондонских ступеней они будут звучать мягче, чем здесь, на голых каменных плитах. Быть может, походка станет менее упругой, чем прежде; горе могло сделать ее тяжелее и медленнее. Он войдет в траурном одеянии; она никогда не видела его в черном и пытается вообразить его в этом наряде. Он не будет улыбаться – это было бы неправильно; но протянет к ней руки – ведь Томми уже уйдет.

На этом моменте Белинда постоянно закрывает лицо руками, и румянец разливается по нему. Она так же не в силах смотреть на эту картину, как не в силах, не мигая, созерцать полуденное солнце. Но хотя она искренне старается умерить и усмирить надежду, тем не менее легкой походкой и с сияющим лицом ступает на платформу дрезденского вокзала в день и час, назначенный для их отъезда.

Билеты уже взяты: их собственные, на багаж и для Панча. Слатти достаточно мала, чтобы обмануть казну и путешествовать в хитроумно устроенном для нее домике, имеющем вид большой дорожной сумки, под тяжестью которой Белинда, Сара и горничная по очереди сгибались.

Но вот миссис Черчилль и Белинда уже уселись на свои места и разместили багаж. Сара все еще медлит на подножке, так как вокруг нее теснится едва ли не половина германской армии. Она попросила всех проводить ее, и не было ни одного, кто бы не откликнулся на ее зов. Руки ее полны огромных букетов, которые она едва может удержать. Она раздает адресов больше, чем успевает быстро набросать карандашом. Очевидно, все они собираются переписываться с нею. У Белинды нет букетов, и никто не спросил ее адреса. Даже прощальный вид на прекрасный город заслоняется от ее глаз Сарой, которая завладела окном и посылает воздушные поцелуи, крича «Auf Wiedersehen!»[70], пока ее темно-синие, светло-голубые и зеленые обожатели не скрываются из виду. И при всем том мисс Черчилль уносится на всех парах к родным берегам с легким сердцем, которое по временам даже пускается в пляс.

Период второй

Я не понимаю, как можно так много думать об одном человеке: неужели моим мыслям не будет конца?[71]

Глава I

На дворе ноябрь; второй ноябрь с тех пор, как Черчилли вернулись из Дрездена. Второе лето промчалось вслед за второй весной, а вторая осень преследует их обоих. Минуло полных полтора года. Время безудержно несется на своих мощных крыльях, которые не в силах утомить никакие столетия, и приносит оно с собой разнообразные дары: кому – удовлетворенное честолюбие; кому – суровую нищету; кому – пресыщение удовольствиями; кому – дом умалишенных, а кому и могилу. Многим же время приносит лишь ворох мелких забот и крошечных радостей, прошедших почти незамеченными.

Что же принесло оно Черчиллям? Миссис Черчилль заимела прекрасную новую вставную челюсть. Саре время подарило шестерых новых поклонников и новую собачку; Белинде – такое уменье различать шаги почтальона, как вдали, так и вблизи, и теперь она могла бы поспорить в этом деле с любым обитателем своей или всякой другой улицы. До возвращения домой она радовалась при мысли о частых визитах почтальонов в Лондоне. Но не прошло и полугода, как ей стала ненавистна эта самая почта.

Целых полтора года ждала Белинда, и ни разу эти шаги, к которым она прислушивалась с таким томительным нетерпением, не принесли ей долгожданных вестей. Риверс ни разу не написал. Ни разу не явился лично, чтобы объяснить свое молчание. Он просто-напросто исчез из ее жизни. Вот и все!

Он, конечно, был волен в своих поступках; Белинда повторяла себе это неустанно, убеждая, что не вправе сердиться на него за это. Но он омрачил ей свет солнца, отняв всю радость. По его милости ей стала постылой и жизнь, и природа. Лето с его пышной красой, осень с ее тихой прелестью для нее сделались совершенно пустыми и неинтересными.

«Если бы даже он вернулся ко мне, – говорила Белинда себе, – если бы я даже дожила до девяностолетнего возраста и видела его каждый день и каждую минуту, пока не умерла,