назначила мне для свидания этот день и час. Я пунктуален до минуты! – сердито прибавляет он, глядя на дрезденские часы.

– К великому сожалению, боюсь, что она совсем забыла об этом обстоятельстве, – отвечает Белинда со смехом, от которого не в силах удержаться, так как, по странному противоречию в человеческой природе, человек бывает способен смеяться от души, а не бурно и истерически, когда сердце его разрывается. – Она уехала на прогулку.

– Вечно она уезжает на прогулки, – огрызается профессор.

Белинда вздыхает; ее веселье пропадает так же быстро, как и появилось. Она не в силах вступиться даже за Сару, о поведении которой никто не может думать хуже, чем она сама, и о чьих коварных планах она вполне осведомлена.

– Сара еще молода, – невпопад отвечает Белинда.

– Не вижу, чтобы это могло служить веским оправданием систематического пренебрежения всеми серьезными обязанностями жизни, – раздражительно бросает профессор.

Он подошел к окну и теперь стоит, утопая в золотом сиянии солнечного света. Никогда еще он не выглядел менее привлекательным – дурное настроение делает его сухое педантичное лицо еще более изможденным и морщинистым; и никогда еще Белинда не чувствовала к нему такого сострадания. «Он не любезен и, видит бог, непривлекателен, – говорит она про себя, – тем хуже для него. Но он несчастен; и этого достаточно, чтобы я ему сочувствовала».

– У вас есть к ней какое-нибудь особенное дело? – спрашивает она мягко, подходя к профессору и останавливаясь рядом с ним в дожде из солнечных лучей во всей своей статной молодой красоте. – Могу ли я чем-то помочь?

Очевидно, что Форту никогда и в голову не приходило, что он может обнаружить в Белинде способность или желание помочь ему.

– Вы очень добры, – отвечает он чопорно, глядя на кипу заметок и документов в своих руках, – дело в том, что я хотел собрать воедино несколько мыслей о колорите в древнегреческом искусстве и рассчитывал, что Сара поможет мне в качестве секретаря. Она отлично знает, – с вновь вспыхнувшим крайним раздражением прибавляет он, – что болезнь глаз не позволяет мне писать сверх определенного числа часов в день, и удерживает меня здесь среди семестра, вынуждая отсутствовать на своем посту вдали от Оксбриджа.

– Она очень ветрена! – успокоительно подтверждает Белинда. – Но что касается письма, то у меня гораздо лучше почерк, чем у Сары. Она никогда не хотела учиться, когда мы были детьми, и постоянно устраивала всяческие обезьяньи проделки во время уроков. Не могу ли я быть вашим секретарем?

И говоря это, она поднимает на него свои большие серьезные глаза, исполненные сострадания, вполне искреннего, несмотря на легкий оттенок пренебрежения.

– Вы очень добры! – церемонно повторяет профессор. – Я сознаю, что не имею права злоупотреблять вашим ценным временем.

– Больше некому им злоупотреблять, – отвечает она, подавляя вздох. – Напротив, я буду благодарна всякому, кто поможет мне хоть как-то провести его.

И говоря это, она идет к письменному столу и быстро, методично раскладывает на нем письменные принадлежности, садится и через несколько секунд уже записывает под диктовку первую фразу.

Белинда взялась за это дело чисто по доброте душевной и поначалу выполняет его совершенно механически. Но постепенно, по мере того как смысл слов, которые она записывает, делается ей понятным, в ней пробуждается определенный интерес к самому предмету. Она задает два или три вопроса. Затем ей попадается греческое слово.

– Можно написать его английскими буквами? – спрашивает она, взглянув на профессора. – Нет? Ну так я оставлю пробел, и вы сами впишете его.

– Вы не знаете греческого алфавита? – спрашивает он с легким оттенком сожаления в голосе.

Белинда качает головой.

– Боюсь, мне придется попросить вас не расспрашивать меня слишком пристрастно о моих познаниях, – улыбается она.

– Я предлагал Саре научиться, – замечает он обиженно.

– И она, конечно, отказалась.

– Недостаток знаний, – говорит профессор, начиная мрачно расхаживать по комнате, – не есть непоправимое зло. Все дело в полном отсутствии всякого желания к знанию – вот что я оплакиваю в Саре.

Белинда отрывается от записей и, опершись локтем о стол, лениво водит бородкой пера по алому изгибу своих губ.

– Никогда еще не встречал примера, – продолжает профессор, все так же раздраженно расхаживая, – чтобы характер у молодой особы претерпел столь радикальное изменение за такой сравнительно короткий промежуток времени.

– Вы так думаете? – восклицает Белинда с удивлением. – Она всегда была в точности такой же, сколько я себя помню!

– Когда я познакомился с ней, – продолжает он, не обращая внимания на ее замечание, – то, конечно, сразу же осознал ее невежество – оно очевидно; но мне показалось, что эта девушка не лишена умственного потенциала и похвального стремления к самосовершенствованию. В первый же вечер, как мы встретились, она так сокрушалась о недостатках своего образования и настойчиво просила меня заняться им.

Белинда роняет перо. Оно – не слишком надежный щит, чтобы скрыть смех, вызванный этим разоблачением чудовищного лицемерия ее сестры.

– Я все еще лелею надежду, – продолжает профессор, к счастью, не замечая реакции своей слушательницы, – что эта перемена лишь временная; что по возвращении домой, к более регулярным занятиям, вдали от всех этих бессмысленных развлечений (последние слова он говорит с преувеличенным нажимом), она вернется к более серьезному отношению к жизни, которое я в ней заметил в первую встречу и не могу не считать ее естественной внутренней склонностью.

Белинда, будучи не в силах говорить, довольствуется только коротким кивком, и в эту самую минуту на лестнице раздается топот шагов и громко распевающий голос, пробуждающий к жизни замерший, онемевший дом. В ту же минуту дверь распахивается, и особа, от которой ждут возвращения к серьезным склонностям, появляется перед ними в шляпе, несколько съехавшей набок от тяжелой цветущей ветки боярышника, лихо в нее воткнутой, и вносит с собой в комнату ее сильный, почти резкий аромат.

– Не правда ли, ты рада, что я вернулась пораньше? – весело восклицает она. – Но было так жарко, а мои кавалеры так расстроились и приуныли из-за скорой перспективы лишиться меня, – у фон Брейденбаха даже зуб разболелся, – и вот… Мистер Форт! – внезапно спохватилась она, заметив его присутствие. – Ах! (С резкой переменой в голосе, который становится вдруг очень холодным.) Вы, конечно, пришли насчет этого вашего эссе, а я, конечно, совсем забыла про него. Ну что же, я полагаю, что дело не к спеху! К счастью, греки подождут; они от нас никуда не убегут!

Наступает зловещая тишина.

– Прискорбно, что, с учетом положения, в котором мы находимся по отношению друг к другу, – начинает профессор голосом, дрожащим от негодования (морщины недовольства, которые Белинда только что сгладила, снова сеткой проступили на его лице), – наши взгляды на жизнь и ее