«Херувим» удаляется с трепетом, и внимание хозяйки, отвлеченное его появлением, снова обращается к тому предмету, который собрал здесь ее и внучек. Это мытье собак – церемония, которую Сара периодически совершает с истинным наслаждением.

Джейн уже вымыта; она из тех назойливых песиков, что всегда и всюду лезут вперед и претендуют на почетные места в синагогах[77]. Ослепительно белая, очищенная от пятен индиго и охры, она больше не смешна, а величественно прекрасна и гордо сохнет на одеяле. Теперь очередь мученицы Слатти: она покорно мокнет в ванне, пока сильная рука Сары энергично скребет ее жирную спину, а мыльная пена попадает бедняжке в выпученные глаза.

Панч сидит поодаль в подавленном состоянии духа, так как знает, что та же участь предстоит и ему, но пытается уверить себя, что может избежать ее, если будет держаться в стороне и не отвечать на зов.

Белинда сидит тут же, изредка помогая Саре справляться со Слатти, когда та начинает особенно отчаянно вырываться. Время от времени она переворачивает страницы сборника стихотворений Браунинга – том лежит открытым у нее на коленях, ведь она уже приступила к своей программе: жить отныне исключительно умом.

Томми снова появляется.

– Мэм, извините, там леди с тамбурином.

– Леди с тамбурином? – повторяет миссис Черчилль с ужасом. – Что ты хочешь этим сказать, Томми? Леди не ходят с тамбурином по улице! Ты хочешь сказать, должно быть, женщина с тамбурином? Прогони ее.

Во второй раз Томми удаляется сконфуженным, но ненадолго. После краткого отсутствия он возвращается.

– Извините, мэм, какая-то особа желает вас видеть и дожидается в передней.

– Особа! – одобряет миссис Черчилль. – Ну вот, так-то лучше; какой-нибудь приказчик, должно быть! Сказал он, из какой лавки его прислали?

– Извините, мэм, я не думаю, чтобы это был джентльмен из… я не думаю, чтобы он вообще пришел из лавки. Он сказал, что его фамилия Форт, и велел мне передать вам эту карточку, – поясняет Томми, подавая визитку миссис Черчилль.

Едва взглянув на нее, миссис Черчилль вскакивает с места с легким вскриком.

– Праведное небо! – восклицает она в смущении. – Это профессор Форт! С какой стати, Томми, ты называешь его «особой» и держишь в передней? Проси его немедленно в гостиную!

– Извините, – оправдывается хнычущим голосом Томми, – вы же сами не велели мне называть их джентльменами.

– Пришел-таки! – кричит Сара торжествующим тоном, выглядывая с сияющим лицом из-за мыльной пены. – Как ты думаешь, приятно ему будет увидеть, как я мою собак?

– Не могу представить себе, с какой стати он явился, – говорит миссис Черчилль раздосадованным тоном. – У людей его круга нет никакого такта. Никогда не знала, о чем с ним говорить. Прошу тебя, Сара, не вздумай опять водить его за нос! Тебе, быть может, это и весело, но для нас с Белиндой он – сущая обуза.

– Мне он не обуза! – возражает Белинда. – Я довольна, что он пришел. Мне нужно с ним поговорить. Я не думаю, чтобы он пришел к Саре. Он пришел ко мне.

Она говорит это холодным, спокойным и безучастным тоном. Так же холодно, безучастно и спокойно поднимается она по лестнице и входит в гостиную, напутствуемая поручением сестры:

– Скажи ему, что я сейчас приду, но для меня долг важнее даже любви, а потому я должна сначала докончить мытье Слатти.

Мистер Форт глядит на дверь в тот момент, когда входит Белинда, и невыразимое чувство облегчения отражается на его лице, когда он видит, что она одна.

– Я взял на себя смелость явиться к вам… – начинает он официально, но Белинда перебивает его.

– Я рада вас видеть, – говорит она, глядя ему прямо в глаза с холодной искренностью. – Я хотела поговорить с вами. Садитесь, пожалуйста.

И вот теперь, когда случай представился, она точно лишилась дара речи. Вечно зябнущий Форт уселся у камина, напротив окна, а она села по другую сторону. Пока она всматривается в его лицо, целый вихрь мучительных воспоминаний налетает на ее бедную душу. Вчерашняя суета и шум не давали памяти разыграться. Она-то думала, что сможет увидеться с ним без боли, с тем же застывшим равнодушием, с каким теперь взирает на все и вся. Но теперь оказывается, что в каждой морщинке, проложенной раздумьем у его глаз, в каждой недовольной складке у рта гнездится демон воспоминания.

Маленькая зимняя, омраченная густым туманом лондонская гостиная уступила место солнечному дрезденскому салону. В ушах снова звучат едкие насмешки Сары над своим поклонником и раскатистый смех Риверса. Сотни незначительных слов Риверса касательно слабостей профессора: его манеры вечно кутаться, его скупости, его пищеварения… Слова, казавшиеся пустыми и веселыми тогда, теперь – торжественные и скорбные, – вновь хлынули ей в голову. О, неужели ее сердце все же не обратилось в камень! Нет, оно должно стать камнем, должно! И станет!

Молчание длится дольше, чем кажется Белинде, и в голосе посетителя звучит легкая обида – и к ней тоже привязано воспоминание, – когда он произносит:

– Надеюсь, я не выбрал для своего визита неподходящий момент?

– Нисколько, нисколько! – поспешно отвечает Белинда; но спокойствие, с которым она вошла в комнату и поздоровалась с профессором, исчезло. Лихорадочный румянец горит на ее щеках, а в речах слышна торопливость. – Как я уже говорила, рада вас видеть. Мне нужно поговорить с вами. Почему вы еще не вернулись в Оксбридж?

– Я уеду с пятичасовым поездом, – отвечает он, – и думаю, что не смогу лучше воспользоваться оставшимся временем, как…

– Да, да, понимаю! – вскрикивает она, резко обрывая его любезности. – Я хотела спросить у вас… я хочу, чтобы вы мне сказали… Полагаю, вы самый компетентный в этом деле судья: вполне ли возможно для человека жить исключительно одним умом?

Форт с сомнением смотрит на собеседницу. Опыт общения с Сарой научил его с глубоким недоверием относиться к подобным вопросам из уст особы, принадлежащей к фамилии Черчилль.

– Я хочу сказать, – говорит Белинда, нервно вертя японским веером, который она взяла в руки, чтобы защитить лицо от огня, – лицо, которое горит, но вовсе не от каминного жара, – я хочу сказать, – продолжает она, слегка задыхаясь, – действительно ли вы думаете, что самая лучшая жизнь, самая полная, во всяком случае… жизнь, менее всего подверженная разочарованиям, – это та, которая построена на… на книгах, понимаете… на умственных интересах?

– Вам должно быть известно, – отвечает он сухо, – что вся суть моего преподавания сводится к тому, чтобы доказать: стремление к знанию есть единственное поприще, которое действительно и с лихвой вознаграждает затраченные усилия.

– Вы так думаете? – отзывается Белинда, затаив дыхание и жадно наклоняясь вперед, устремляя