class="p1">В волнении Сара нечаянно выпускает Джейн, которая немедленно направляется к огню с недоконченным туалетом: одна половина ее мордочки белая, а другая раскрашена крайне пестро – обстоятельство, которое, однако, бессильно нарушить ее стоическое спокойствие, даже несмотря на гневное и негодующее удивление остальных собак.

– Говорил он с тобой? Говорила ты с ним? – кричит Сара, в сильном возбуждении подбегая к камину.

– Я разговаривала с ним добрых полчаса.

– Словом, он держал себя как ни в чем не бывало, – замечает миссис Черчилль. – Ну что ж, я, признаюсь, не ожидала от него столько такта.

– Говорил он обо мне? Спрашивал про меня? – осведомляется Сара с любопытством.

– Он осведомился о бабушке; а потом – как бы между прочим – и о тебе.

– Могу поспорить, он поначалу просто не мог совладать с голосом, чтобы спросить о моей особе! – кричит она, смеясь. – Неужели его голос не дрожал при этом? Надеюсь, что дрожал!

– Нисколько.

– Ты разговаривала с ним с полчаса? О чем же вы говорили?

– Мы говорили о стихотворениях Браунинга[76].

– О стихотворениях Браунинга? – повторяет Сара пренебрежительно. – Воображаю, как тебе было скучно! Я надеялась, что ты беседовала с ним обо мне!

– Скучно? – повторяет Белинда с горьким оживлением. – Напротив, я была этому очень рада. Мне нисколько не хотелось говорить про тебя, бабушку или про себя. Мы только и делаем, что говорим о тебе, обо мне и о бабушке. Так приятно хоть раз перейти от людей к отвлеченным предметам!

– Сознаюсь, что Браунинг для меня чересчур мудрен, – презрительно вставляет свое слово миссис Черчилль. – Я тоже очень люблю стихи, но только такие, которые понятны.

– Но неужели вы все время говорили только о Браунинге? – спрашивает Сара, недоверчиво поднимая брови. – Не может же быть, чтобы только о Браунинге?

– За полчаса мы вряд ли исчерпали тему, – отвечает Белинда с неприятной усмешкой. – А затем он читал вслух; его попросили почитать.

– А вы все сидели вокруг него и благоговели! – восклицает Сара, снова заливаясь смехом. – То же самое было и в том доме, где я с ним встретилась в первый раз. Хочешь верь, хочешь нет, но я тоже сидела и благоговела!

– Да, все ахали и восторгались! – отвечает Белинда, и ее губы кривятся при этом воспоминании.

– А что он читал? Что-нибудь интересное? Хотя вряд ли, конечно же…

– Он читал «Похороны грамматика».

– «Похороны грамматика»? – повторяет миссис Черчилль, пожимая плечами. – Какое странное название для поэмы!

– «Похороны грамматика»… – откликается Сара точно эхо, но в ее голосе звучит иное чувство, чем у бабушки. – Да, эту самую поэму он и читал, когда я в первый раз с ним встретилась. Я ничего не поняла, но притворилась, что нахожу ее прекрасной. Белинда, берегись! А не то нашей семье во второй раз придется пожалеть о том, что этого грамматика вообще похоронили!

– Какая курьезная встреча! – замечает миссис Черчилль с веселым смехом. – Как это, должно быть, напомнило тебе Дрезден!

Белинда слегка вздрагивает. Очень ей нужно напоминание о Дрездене! А между тем она сама удивилась той живости, с которой присутствие второстепенного лица той маленькой драмы воскресило в памяти прошлое. Неужели она начинает забывать? О, если бы это было так!

– Его мать все еще жива? – поспешно спрашивает Сара, стараясь увести разговор подальше от темы, которую намерена развить бабушка. – Надеюсь, ты не забыла о вежливости? Раз он догадался спросить о нашей старушке, ты должна была спросить о его матери.

– Нет, не спросила. Я думала, что умерла. Но, кажется, она жива. Профессор упоминал о ней – сказал что-то вроде «моя матушка».

– Ну, тогда она точно жива! – решает Сара. – В противном случае он сказал бы: «Моя бедная матушка!» Бабушка, когда ты умрешь, я обещаю всегда называть тебя «моя бедная бабушка»!

– Вот как, милочка! – резко возражает миссис Черчилль. – Так вот, позволь мне сказать, что я намерена еще нескоро предоставить тебе подобную возможность!

– А он не говорил, что собирается зайти к нам? – спрашивает Сара с интересом.

– Ни слова.

– Но можно было понять из его слов, что он намерен это сделать?

– Нисколько.

– А как ты думаешь, придет?

– Разумеется, нет; он завтра уезжает обратно в Оксбридж. Как бы я хотела завтра тоже уехать в Оксбридж! – и нетерпеливо прибавила: – Ах, как бы я хотела, чтобы мы жили в Оксбридже!

– Чтобы быть поближе к нему? – смеется Сара.

Сестра ее тоже смеется, но без всякого веселья.

– Не совсем так; но судя по тому, что говорят мистер Форт и все остальные, там происходит постоянное кипение интеллектуальной жизни.

– Праведное небо! – вскрикивает Сара в ужасе. – Что с тобой сделалось? Ты начинаешь говорить точь-в-точь как он! Вот такие вещи он мне всегда говорил и ждал, что я найду достойный ответ!

– Я, может быть, выразилась слишком высокопарно, – отвечает Белинда, слегка сконфузившись, – но я бы все на свете отдала, чтобы изменить наше скучное, однообразное существование на какое-нибудь другое.

– А мне нравится наше однообразное существование, – отвечает Сара довольным тоном, – кстати, ты напомнила мне… Джейн, где ты? Джейн, как ты смеешь? Как ты можешь быть такой неделикатной и показываться на глаза Панчу и Слатти полуодетой? Иди сюда сию минуту!

Но Джейн, хотя и подобострастно вильнула своим изуродованным хвостом, не тронулась с места, явно не желая жертвовать блаженным теплом у камина ради неуютных почестей, ожидающих ее под кистью и палитрой хозяйки.

– Быть может, однообразие и хорошо для тех, кому оно по вкусу, – недовольно возражает Белинда, – но приятно было бы время от времени разнообразить свои впечатления. Кажется, мне еще никогда в жизни не было так скучно, как сегодня.

Глава II

Она повторила себе то же самое в уединении своей спальни – в том самом уединении, где даже величайшие лжецы говорят правду. Она повторила это себе и на следующее утро. Возможно ли, чтобы для нее открылся новый интерес к жизни? Ведь другие – профессор Форт, например, – жили и живут умом и, по-видимому, очень довольны и счастливы. Почему бы и ей не жить так же? Сердце ее окаменело, и что теперь может помешать ей жить одним лишь интеллектом?

– Мэм, – докладывает Томми, появляясь в дверях маленькой приемной – той самой комнаты с окнами во двор, где все три леди собрались по особому случаю, – в холле дожидается джентльмен из фирмы «Хиггинс и Роусон».

Это уже другой Томми; прежний успел за это время вырасти и окончательно развратиться, а потому был уволен. Новый Томми, мальчик с лицом херувима, еще очень далек от совершенства в своем деле.

– Джентльмен из «Хиггинс и Роусон»! – с негодованием повторяет миссис Черчилль. – В «Хиггинс и Роусон» нет