Йоркшир, который в течение последних десяти лет представлял округ Денвер в Парламенте от консерваторов. В ночь на 25-е число покойный удалился в свою опочивальню, будучи в полном здравии, но на следующее утро его слуга, придя будить его в обычный час, обнаружил дверь комнаты запертой и не получил ответа на свой неоднократный стук. Семья встревожилась, в комнату проникли через окно и нашли несчастного джентльмена на полу бездыханным с перерезанным от уха до уха горлом. Медицинская помощь, призванная немедленно, оказалась бессильной, так как, очевидно, смерть наступила уже за несколько часов до этого».

Сара прерывается с дрожью отвращения, от которой даже ее цветущие щеки немного побледнели.

– Зачем люди перерезают себе горло, – жалобно говорит она, – когда есть столько способов уйти из жизни гораздо приличнее?

– Быть может, он не сам сделал это! – вскрикивает Белинда, задыхаясь от этой внезапной мысли. – Кто знает? Быть может, его убили?

– Подожди минутку! – возражает Сара, останавливая ее жестом руки. – Где я остановилась? Дай-ка продолжу: «…смерть наступила уже за несколько часов до этого. Бритва, которой было совершено это деяние, лежала рядом на полу подле трупа!» (Она снова содрогается.) Какое жуткое слово! Зачем они его используют? Почему все газетчики так его любят? «Предполагают, что душевное расстройство, вызванное денежными затруднениями, послужило непосредственной причиной этого опрометчивого поступка».

Она умолкает, и на несколько мгновений воцаряется тишина. Белинда закрыла руками глаза, перед которыми так и стоит эта кошмарная сцена.

Итак, вот что отняло его у нее! Вот зрелище, на которое он променял наряженный в весеннюю зелень, согретый солнцем Гроссер Гартен. Вот причина, которую она ложно и жестоко сочла притворством, оторвавшим его от нее. Белинда содрогается от ужаса, и вместе с тем сердце ее переполняется чувством горячего сострадания.

Что он будет делать? Как он перенесет это? Оправится ли он от этого удара? Все мы задаем себе и другим эти бессмысленные вопросы всякий раз, как горе, более тяжкое, чем обычные невзгоды, постигает кого-нибудь из знакомых нам людей, хотя тысячекратный опыт должен был бы показать нам их бесполезность. Но несмотря на искренность ужаса и страстной жалости, завладевших душой Белинды, она вместе с тем чувствует невыразимое облегчение. Итак, теперь все разъяснено! Неизвестность кончилась. По крайней мере, в настоящую минуту ей так кажется. Можно прекратить этот изнурительный подсчет. Теперь она может без содрогания вспоминать Везенштайнский лес. Прошлое возвращено ей. Она может жить им до тех пор, пока он не вернется и не подарит ей настоящее и будущее.

– Денежные затруднения! – произносит Сара задумчиво. – Мне это не нравится. Но все же, – прибавляет она более веселым тоном, – это лучше, чем наследственное безумие в семье. Бедняга! Он выбрал довольно малодушный способ разрубить узел проблем!

– Двадцать пятое число, – говорит Белинда, опуская руки на колени и глядя широко раскрытыми глазами в пространство. – В этот самый день мы ездили в Везенштайн!

– Вот еще одна маленькая заметка о нем, – продолжает читать Сара. – Ого! Мы сейчас узнаем, на ком он был женат. «Мистер Риверс родился 1 мая 18… года…» Ах! Десять и десять – двадцать, тридцать, сорок… ему было, значит, ровно пятьдесят четыре года! «…и был старшим сыном мистера Риверса из Денвер-холла, по смерти которого поместье было продано вследствие денежных затруднений». Хм, денежные затруднения, по-видимому, просто преследуют их род! «Оно было выкуплено пять лет спустя мистером Риверсом, который нажил большое состояние в железной промышленности. Он женился 3 июня 18… года на леди Мэрион Ловелл, третьей дочери покойного и сестре настоящего графа Иствуда…» Браво, Дэвид! Я так и знала, что в жилах его течет не одно лишь железо! «…от которой у него осталось потомство». Боюсь, изрядное потомство! «Он был просвещенным патроном земледелия и принадлежал к нескольким земледельческим обществам. Смерть его будет глубоко оплакиваться многими».

Сара кладет газету на стол.

– Вот и все.

– Все? – повторяет Белинда благоговейным шепотом. – И этого более чем довольно!

– Какое счастье для Дэвида, что его не было дома!

– Он, наверное, так не думает, – отвечает печально Белинда.

– Он избежал самых ужасных вещей – коронерского следствия и всего такого! – говорит Сара, ежась от отвращения. – Интересно бы мне знать, в какой день были похороны? Ты не можешь ждать, что он напишет раньше того. Боюсь, что теперь тебе уже нельзя рассчитывать на письмо до нашего отъезда.

– Разумеется, разумеется, нет! – лихорадочно замечает Белинда. – Бедный юноша! Я совсем не хочу, чтобы он думал обо мне сейчас!

– Я подозреваю, что ты – то единственно приятное, чем могут сейчас отвлечься его мысли, – сухо возражает Сара. – Я надеюсь, ради всего святого, что деньги… – и вдруг умолкает. – Господи! Ты только подумай! Вот и она! Я слышу ее голос. Она пришла посудачить об этом. Томми, Томми! – Сара опрометью бежит в коридор. – Нас нет дома, слышишь! Никого не принимаем!

Но, как всегда, приказание запаздывает. Панч бросается на выручку с гневным лаем. Это не тот бурный лай радостного приветствия, которым он одаривает большинство людей, а совсем иной – тот, что частенько сопровождается укусом за пятку; лай, который он приберегает исключительно для бродяг и мисс Уотсон. Слатти мгновенно поползла на брюхе под диван. Следует отдать Томми должное: он только чуть-чуть приотворил дверь, но мисс Уотсон, втиснувшись в проем, сумела изрядно его расширить и теперь стоит на пороге, громко вопя и размахивая газетой. Едва завидев Сару, она кричит:

– Слышали? Видели? О смерти отца молодого Риверса? О его самоубийстве? Я подумала, что, быть может, вы еще не знаете…

– Разумеется, видели, – отрывисто отвечает Сара, – у нас тоже есть газеты. Простите, я не могу пригласить вас войти сегодня утром; мы так…

– Как вы думаете, он был не в себе? – перебивает та. – Как вы думаете, нет ли наследственного безумия в их семье? Если есть, то оно, без сомнения, досталось им от Ловеллов; во всех этих старинных родах почти всегда есть какая-нибудь дурная кровь в той или иной степени.

– Какое утешение для тех, кто не может похвастаться родовитостью, – с усмешкой отвечает Сара. – Что ж, боюсь, мы так заняты укладкой…

– Вас не удивило, когда вы узнали, что он был женат на одной из Ловелл? Я и представить себе не могла, что он был женат на одной из Ловелл. Ручаюсь, что он не получил за ней ни одного пенни; они бедны как Иов. Иствуд заложен по самую крышу.

– В самом деле? Что ж, раз мы уже слышали ваши новости… – говорит Сара, с решительным видом берясь за ручку двери. – Панч, заходи, иначе ты останешься за дверью!

– А