Белинда выходит из комнаты.

Глава XIV

– Как мне только отблагодарить тебя за то, что ты расчистила мне путь? – говорит Сара на другое утро, когда сестры сидят в ожидании завтрака. – Я проснулась сегодня в таком смиренном, благодарном настроении. Я сказала себе: «Благодарение Богу и моей доброй сестре, я выпуталась из затруднительного положения!»

– А ты, случайно, не упомянула, что он у тебя уже семнадцатый? – мрачно спрашивает Белинда.

– Я сказала себе, – продолжает Сара, прикидываясь глухой, – что надену чистое ситцевое платье и попрошу бабушку разрешить нам выпить шампанского за обедом, чтобы отпраздновать это событие. Право, шутки в сторону, стоило быть помолвленной с ним ради удовольствия разорвать помолвку. Неужели ты этого не понимаешь?

– Я уже несколько раз объясняла тебе, что предпочла бы быть сожженной заживо, чем быть помолвленной с ним вообще, – резко отвечает Белинда.

Но эта реплика, как и многие подобные, ей предшествовавшие, легко пролетает над золотистой головкой Сары и не оставляет следа на ее довольном лице.

– Панч, Слатти, – говорит она, беря передние лапки обеих собачек в руки и серьезно глядя в их черные мордочки. – Панч, я свободна! Слатти, я свободна! Ступайте и расскажите котам и попугаю!

Белинда ушла в себя. Она с мучительным нетерпением задается вопросом, почему письма так запаздывают.

– Я даже не нажила себе в нем врага, – продолжает Сара, выпуская из рук собачьи лапки и откидываясь на спинку стула с самодовольным вздохом. – Я думаю, что в душе он был так же рад положить этому конец, как и я. Он был первым из моих поклонников (чуть разочарованно надув губки), кто сам был рад расстаться!

– Думаю, он был очень рад! – злорадно добавляет Белинда.

– Скажи еще хоть словечко, и я верну его назад! – восклицает Сара, задетая этим вызовом.

Но Белинда не отвечает. Для нее Сара и ее мимолетные увлечения стали чем-то далеким и незначительным. Ее напряженный слух уловил звук шагов. Конечно, это всего лишь Томми готовится подавать завтрак, но вдруг он также несет ей письмо – смертный приговор или благую весть. Сегодня первый день, когда, по ее расчетам, можно было бы ожидать письма от Риверса.

– Если бы ты слышала, – продолжает Сара, розовея и улыбаясь самой себе, – как мастерски я дала понять ему, что только мое осознание своего несоответствия этой высокой роли заставляет меня с сожалением отступиться, то, думаю, даже ты восхитилась бы мной.

– Правда? – отвечает Белинда рассеянно.

– Он все проглотил, – продолжает Сара, став серьезной. – Боже мой (возводя глаза к небу), чего только они не в состоянии проглотить!

Звук шагов снова затих. Это был даже и не Томми.

– Я даже немного всплакнула, – возобновляет Сара свой рассказ, сияя от удовлетворения, которое разлито по всей ее фигуре и распространяется даже на розовое батистовое платье. – Не спрашивай меня, как мне это удалось; я бы не взялась воспроизвести это еще раз. Такие гениальные озарения не повторяются.

Она умолкает, поскольку ее внимание переключается на Густель, распахивающую дверь; входит Томми, широко раскинувший свои детские руки, чтобы удержать поднос, на котором, помимо кофейника и булочек, лежит груда писем и газет. Белинда теперь, когда наступил момент, которого она ждала с замиранием сердца, не шевелится; она словно бы хочет отсрочить его.

Паралич страха пригвождает ее к стулу. Белинда готова рассердиться на Сару, что та делает то, на что сама она неспособна: за быстрое движение к подносу, за поспешное перебирание корреспонденции. Наступает секундная пауза – пауза, во время которой надежда все еще живет; а затем в мгновение ока она умирает. Она поняла все уже по голосу сестры, а слова только подтвердили это.

– Боюсь, для тебя нет ничего интересного, – неохотно произносит Сара, бросая ей три-четыре письма и не глядя на нее. Сердце у Белинды замирает, но вдруг в нем снова вспыхивает крошечный огонек надежды. Может быть, Сара не узнала его почерка? Вероятно, он так искажен и неузнаваем от горя и волнения? Разве не так было с запиской? Белинда хватает письма и вглядывается в адреса до головокружения. Увы, нет! Все они написаны рукой тех, от кого они привыкли получать письма. Белинда всю ночь говорила себе, что не слишком рассчитывает на сегодняшний день; что он всего лишь первый, когда получение письма было бы возможным, а «возможно» вовсе не значит «вероятно»; что завтра или послезавтра шансов больше. И все-таки разочарование кажется ей сокрушительным и окончательным. Первым ее порывом было отбросить письма в сторону; но с тем инстинктивным самообладанием, который отличает нас от дикарей и животных, помня, что круглые глаза Томми устремлены на нее, она берет одно из писем и, дрожащими руками разворачивая его, устремляет на страницу затуманенный горем взор. Но лишь на миг: нежданная мысль заставляет ее отложить письмо и схватиться за газеты.

Вмиг она разрывает обертку одного из английских изданий, «Standard»[69], и, отыскав раздел объявлений, с жадностью впивается в столбцы о рождениях, смертях и бракосочетаниях. Она пробегает глазами по именам; она не даст этому ужасному головокружению ослепить себя; она найдет то, что ей нужно.

«Эбботс, Аккерс, Энсон, Бейкер, Калкотт, Фрит, Форли, Харпер, Ки… когда же пойдут на “Р”? О, какой длинный, длинный список! Ах, вот наконец! Рейби, Рэшли, Ретфорд… как много умерло людей на “Р”! Да, вот оно! Риверс!» Головокружение исчезло; она ясно видит все; ошибки быть не может. «Двадцать четвертого числа сего месяца, в Денвер-холле, Йоркшир, Джон Эпплби Риверс, член Парламента, 54 лет от роду».

В эту минуту Томми, исполнив обязанности, затворяет за собой дверь. С секунду или две Белинда тупо глядит на это объявление, затем молча протягивает его сестре. Но Сара не глядит на него; она зарылась головой в листы другой газеты, которые в нетерпении даже не стала разрезать.

– Я знала это, – говорит она внезапно слегка дрожащим, полным волнения голосом, и все же с торжеством. – Я знала, что это его отец; он умер; он покончил с собой. Бедный Дэвид! Немудрено, что у него был такой странный вид. Вот здесь есть заметка об этом.

– Покончил с собой! – повторяет Белинда, судорожно вздохнув, побелев как скатерть; ее большие серые глаза расширяются, а образ ее бедного юного возлюбленного с его искренней преданностью, невинным восторгом по отношению к отцу, над чем она порой посмеивалась – хоть и не без зависти, – мучительно воскресает в ее памяти.

Сара хватает столовый нож и быстро, неровно разрезает газету и читает:

– «С сожалением извещаем о смерти при чрезвычайно прискорбных обстоятельствах мистера Джона Эпплби Риверса из Денвер-холла,