за руку, которую тот неохотно предоставляет ей для пожатия. – Да мы точно снова в Дрездене! Будь здесь Сара и Риверс, можно было бы подумать, что старые времена вернулись.

Никто из присутствующих этого не замечает, но Белинда вздрагивает. С той самой минуты, как голос мисс Уотсон достиг ее ушей, она знала, что ей суждено услышать имя Риверса. На самом деле прошло не более двух минут, но ей казалось, будто она целыми часами томилась в ожидании этого удара.

– Как у вас тут тесно и уютно! – покровительственно заявляет посетительница, озираясь вокруг. – Но почему вы тут сидите? Почему не в гостиной? Разве там камин не топится? Ах, вероятно, Сара и бабушка там! Я сейчас загляну к ним.

– Их нет дома.

– Нет дома! – повторяет та, смеясь. – Сары никогда нет дома. Я бы желала, чтобы они вернулись. Когда вы их ждете назад? Мы бы тогда были все в сборе, как в Дрездене, – все, кроме Риверса!

Белинда опять вздрагивает, но стискивает зубы. Она должна вынести это. Она должна приучить себя спокойно выслушивать это имя и, если нужно, самой произносить его.

– Какая ужасная история случилась с его отцом, не правда ли? – продолжает мисс Уотсон, беззаботно переходя к мыслям, навеянным именем Риверса. – Обанкротился на целый миллион и перерезал себе горло. Говорят, он оставил свое многочисленное семейство – двенадцать? десять? девять? сколько там, по словам юного Риверса, их было? – на попечение прихода. Но я не верю этому; каждый день слышишь про банкротства, а назавтра видишь, как эти люди разъезжают в собственных каретах.

Сердце Белинды мучительно бьется, а руки дрожат так сильно, что она спешит крепко сжать их, чтобы скрыть эту дрожь. Но она справляется с собой. Ей представился случай разузнать о нем, – случай, который, вероятно, не повторится недели, месяцы, а быть может, и годы. Она пользуется этим и старается как можно равнодушнее произнести его имя.

– А что, разве мистер Риверс разъезжает в собственной карете? – спрашивает она с принужденной улыбкой.

Сделанное усилие так велико, что ей кажется, будто она говорит неестественно громко; но так как слушатели не выказывают удивления, Белинда приходит к заключению, что это не так.

– Не знаю, ездит ли он в карете, – отвечает мисс Уотсон со своим неизменным громким смехом, – но знаю, что он может позволить себе кресла в партере, чего я не могу; я всегда беру билет в бельэтаж. Хотя в первом ряду ногам и тесновато, зато видно так же хорошо, как и с самых лучших мест партера.

Белинда склонилась над столом и нервно перекладывает с места на место словари и учебники.

– Вы видели его в театре? – торопливо спрашивает она.

– Да-да, видела его на днях вечером в «Сент-Джеймсе»[81], – отвечает мисс Уотсон, с любопытством следя за необъяснимой суетой Белинды. – Что вы ищете? Вы что-то потеряли? Нет? Так вот, в «Сент-Джеймсе». Давали «Сквайра»[82] – вы видели его? Постановка чудесная, и миссис Кендал[83] просто в ударе!

– Я… я думаю, нет, – бессвязно отвечает Белинда. – То есть нет… я не видела. Вы говорили…

– О чем я говорила? (Ее глаза все так же подозрительно следят за бесцельными движениями Белинды.) Вы точно что-то потеряли! Ах да… что я видела молодого Риверса в театре. Он был в партере с какой-то дамой – надо полагать, с сестрой… Хотя она нисколько на него не похожа (с многозначительным взглядом). Если уж она на попечении прихода, то приход одевает ее необыкновенно хорошо!

Даже губы у Белинды побелели. Она чувствует это и сильно трет их пальцами. Он в Лондоне! Он может ходить в театр! Он способен развлекаться с другими женщинами! Она и раньше понимала, что за эти полтора года он наверняка не раз бывал в Лондоне, но никогда до сих пор этот факт не вставал перед ней с такой жестокой, неоспоримой очевидностью. Словно вспышка молнии, перед ее глазами возник контраст между их вечерами: ее тоскливые бдения над опостылевшими учебниками в тщетной надежде вытеснить его из мыслей – и его досуг в уютном кресле освещенного театра, подле красивой, чужой, нежной женщины. Красоту и нежность соперницы мгновенно пририсовало ее больное воображение. А мысль о том, что это могла быть его сестра, ее ожесточенная душа отказывается допустить хоть на мгновение.

– Я пыталась догнать его, когда они выходили из театра, – продолжает свой рассказ мисс Уотсон. – Я видела его впереди со своей дамой; он на редкость внимательный брат! – она со смехом делает ударение на последнем слове. – Он закутал ее, как мумию! Но как я ни пробивалась сквозь толпу, настичь его не удалось. Народу было столько, сколько, кажется, никогда не бывало. Я окликнула его, и мне поначалу показалось, что он услышал, так как оглянулся и поймал мой взгляд; но, должно быть, я ошиблась, потому что после этого он зашагал еще быстрее прежнего!

В иные, счастливые времена Белинда улыбнулась бы при этих словах. Но теперь ее лицо похоже на маску.

– А вы разве его не видели с тех пор? – спрашивает мисс Уотсон, с упорным любопытством вглядываясь в ее бледное лицо. – Неужели он у вас ни разу не был? Непременно скажу ему, что это очень невежливо с его стороны. При первой же встрече пришлю его к вам; скажу, что вы его ждете.

– Не делайте этого! – говорит Белинда хрипло, вытягивая руку вперед и бледнея как смерть. – То есть я хочу сказать, – поправляется она, стараясь овладеть собой под изумленным и любопытным взглядом мисс Уотсон, – мне бы не хотелось, чтобы вы это делали. Если он желает навестить нас, он… он знает наш адрес.

Глава IV

Наступает следующий день. На дворе идет снег, но редкими, нерешительными хлопьями, которые тают, едва коснувшись мостовой, и делают ее еще грязнее. Миссис Черчилль стоит у окна, с отвращением взирая на погоду, а Сара с собаками устроилась на ковре перед камином.

– Вот что нас ждет в продолжение целых пяти месяцев! – восклицает миссис Черчилль, адресуя это сердитое замечание отчасти уличной грязи и мгле, отчасти своей внучке.

Но ответа нет. Все внимание Сары поглощено Панчем: она приманивает его сахарным бисквитом, припасенным от завтрака, чтобы тот исполнил лучший номер из своего репертуара, а именно прикинулся мертвым. Это зрелище, столь разительно контрастирующее с его обычным поведением, демонстрирующим избыток жизненных сил, вызывает неизменное восхищение у всех окружающих.

Как бы то ни было, сам Панч менее всего благоволит к этой затее. Приказание «умри!» приходится повторять многократно, прежде чем он наконец нехотя повалится на бок;