на солидные годы, старался держаться прямо, но временами подволакивал ноги, словно налитые свинцом. Хоффман замыкал шествие, глядя перед собой пустыми оловянными глазами.

Уже на самой окраине города — промзоне, когда силуэты разрушенных домов и бетонных заборов стали чётко различимы в дрожащем мареве перегретого летнего воздуха, их встретил патруль полевой жандармерии. Четверо солдат в касках, с автоматами наперевес, сначала замерли, ошарашенные «открывшимся видом», а затем поспешили на помощь, опустив оружие.

Их усадили в открытый «Кюбельваген»[1]. Когда автомобиль тронулся, ветер, хоть и горячий, немного остужал разгорячённые лица. Дорога до штаба 22-го сапёрного батальона заняла не более двадцати минут. Машина, громко сигналя, въехала во двор, шурша гравием под колёсами.

Выскочившие на шум, замерли, разинув рты. Они ожидали увидеть триумфаторов, возвращающихся с победой, но вместо этого из кузова выбрались лишь четверо измождённых, окровавленных и покрытых пылью людей. Четверо из всего батальона! Это известие стало настоящим шоком.

— Санитаров сюда! Немедленно! — наконец выкрикнул кто-то, разрывая затянувшееся оцепенение.

Санитары резво бросились выполнять приказ: они быстро положили измождённое начальство на брезентовые носилки и потащили в госпиталь. Сопротивляться у выживших не было ни сил, ни желания. Вайстор лишь едва заметно кивнул. Штайнер и Хоффман вообще не проронили ни звука.

Взгляд майора до сих пор оставался «пустым» и расфокусированным. Только Лепке молился вполголоса, временами то плача, то безумно смеясь, как будто его до сих пор мучали лесные кошмары. Едва их разместили на койках, дверь лазарета отворилась и на пороге появился штурмбаннфюрер Кранц.

Он выглядел совсем иначе, чем ночью: чёрный кожаный плащ остался где-то в штабе, на Кранце был надет лишь полевой китель, расстёгнутый у ворота. Лицо Виктора всё ещё отдавало болезненной бледностью, под глазами залегли глубокие тени, но кожа утратила пепельно-восковой оттенок, делавшим его похожим на мертвеца.

Кранц медленно подошел к кровати Вайстора, над которым хлопотала санитарка, смывая с его лица засохшую кровь.

— Что случилось, герр бригадефюрер? — тихо спросил Виктор, переводя взгляд с Карла на Штайнера. — Как только вы пересекли границу леса, приборы… они буквально взбесились, выдавая мощный сигнал неизвестной природы! Рация замолчала, транслируя только сплошной белый шум. Связаться с вами не было никакой возможности… Что это была за сила, Карл?

Вайстор медленно открыл глаза, сделал тяжёлый вдох, собирая остатки сил:

— Именно эта сила, Виктор, и раскатала нас, как говорят русские, в тонкий блин…

[1]Volkswagen Typ 82 (Кюбельваген) — это самый массовый лёгкий многоцелевой автомобиль Вермахта времен Второй мировой войны. Разработанный Фердинандом Порше, он стал символом немецкой армии благодаря своей простоте, высокой надежности и феноменальной проходимости, несмотря на задний привод.

Глава 16

Последний выстрел смолк, и в ущелье повисла оглушительная тишина. Она была плотной, можно даже сказать, реально осязаемой после оглушительных взрывов, автоматных очередей и криков умирающих врагов. Воздух остро пах порохом, гарью догорающей техники и свежей кровью. Эти запахи не могли перебить даже свежие ароматы смолистой хвои и влажного мха.

Я лежал на носилках под большим дубом на краю ущелья и, приподняв голову на вытянутой шее, насколько возможно пытался рассмотреть, что же происходит там, на дне. А внизу, в каменной чаше, лежали мёртвые тела фашистов, посечённые пулями и изломанные взрывами гранат.

Немецкие каски, пробитые пулями, лужи тёмной крови, подсыхающей на разогретых солнцем камнях… Перед моим взором предстало настоящее побоище. Тел было много, даже слишком много для такого небольшого отряда партизан. И если бы не помощь Духов Предков и Лешего, отряд, скорее всего, уничтожили бы.

А вот из партизан не пострадал никто. Вообще, ни одной царапины! После того, как стрельбы стихла, бойцы вышли из укрытий и столпились на краю обрыва. Они стояли молча, не веря своим глазам. Похоже, что только сейчас они начали понимать, что стали свидетелями настоящего чуда — маленький партизанский отряд уничтожил почти целый батальон фашистов и не понёс при этом потерь.

Я видел, как во взглядах суровых бойцов плескались не только радость и облегчение, а ещё и почти детский восторг перед тем необычайным, чему они все только что стали свидетелями. Кто-то втихаря перекрестился, шепча забытую молитву. Партизаны тихо перешёптывались, временами указывая на вершину скалы, где видели во время боя длиннобородого старика с узловатым посохом.

Хмурый первым не выдержал, и его лицо, обычно суровое и абсолютно непробиваемое, вдруг расплылось в широкой улыбке. Он громко рассмеялся, ударив ладонью по поднятому колену, словно хотел пуститься в пляс.

— Живы, братцы! — прохрипел он, обводя внимательным взглядом наши позиции. — Мать моя женщина… живы все! Ни одного погибшего! Ни раны, ни царапины! Это просто чудо какое-то! А братцы-партизаны?

Его слова как будто прорвали невидимую плотину. Партизаны словно сбросили оцепенение, зашевелились и зашумели. А вот вниз, к трофеям, никто спускаться не спешил. Все переглядывались, косились на замершие корни деревьев, на скалу, где видели Лесного Хозяина.

До меня донеслись голоса двух молодых партизан, спорящих шёпотом едва не до хрипоты:

— Ты же сам видел! Своими глазами! И купол этот ихний, пуленепробиваемый… И корни, шевелящиеся… И деревья… Живые… И старика с зелёной бородой… Колдовство это, Яшка! Вот те крест — колдовство! Мне бабка о таком в детстве сказки сказывала!

Второй лишь качал головой, вставляя время от времени, когда первый переводил дыхание:

— Антинаучно это! Не бывает никакого колдовства! Враки всё это!

— Ну, ты видел же! Видел! — не успокаивался первый.

Павел Николаевич долго стоял на краю уступа и смотрел вниз, в каменную западню для фрицев, где дымилась разбитая техника и лежали мертвые тела наших врагов. Затем он развернулся и подошёл к носилкам, на которых я лежал, укрытый одеялом.

Рядом со мной под деревом сидел отец Фёдор. Священник молча крестился, а его губы беззвучно шептали слова какой-то молитвы. Хмурый тоже подошёл поближе, плюхнувшись под дерево рядом с носилками. Его грубая мозолистая рука, остро пахнущая сгоревшим порохом, легла мне на плечо.

— Мы выжили, разведка, — прошептал он, и в голосе слышалась та самая дрожь, которую мужчины обычно прячут, — хотя я не верил до последнего.

Я молча кивнул, а вот отец Фёдор неожиданно произнёс:

— А вот я — верил! Если даже древняя нечисть ополчилась против наших врагов — значит, наше дело правое!

— Наше дело правое! — Павел Николаевич кивнул, соглашаясь со словами священника. Хотя, кто бы мог такое предположить еще несколько дней назад.