но даже тогда он то и дело поднимает голову и вскакивает, так что зрителю приходится в значительной степени дорисовывать воображением картину смерти.

– Что за климат! – продолжает возмущаться миссис Черчилль. – Господи, Сара, зачем ты позволяешь Джейн так отчаянно шуметь?

И вопрос этот весьма кстати. Джейн, стоя на задних лапках, добровольно производит целый ряд упражнений: она танцует, прыгает, служит, «умирает» – делает все, на что совершенно не способна, лишь бы отвлечь на себя внимание, которым безраздельно владеет Панч. Слатти же со своим вечным малодушием забилась под стул, дуясь на светский успех собрата.

– Как можно проводить зиму в Англии – это выше моего понимания! – продолжает старая леди, зябко отходя к камину. – Если бы Белинда нам не мешала, мы бы уехали за границу.

– Почему же Белинде не поехать с нами… Нет! – Сара грозит пальцем Панчу, который стремится преждевременно воскреснуть. – Смирно! Умри! Умри! Голову вниз! Смерть!

– Я никак не могу себе этого позволить; и кроме того, – пожимает плечами бабушка, – она бы испортила все удовольствие. Она стала такой угрюмой, настоящая «мокрая курица».

– Не все же могут вечно паясничать, как мы с тобой, – непочтительно отвечает Сара.

– Мы бы поехали на юг, – продолжает миссис Черчилль, не обращая ровно никакого внимания на тон внучки, к которому она, впрочем, давно привыкла; ее глаза сияют при одной мысли о таком празднике. – Мы бы провели неделю в Париже и каждый вечер ходили в театр. Я непременно должна увидеть Жюдик[84] в новой пьесе. Мы бы махнули в Монако попытать счастья… Если бы только… – ее веселый тон переходит в тон нетерпеливой досады, – если бы только Белинда не стояла у нас на пути.

Миссис Черчилль слишком благовоспитанная женщина, чтобы говорить громко, но произношение у нее отчетливое и чистое; она не глотает окончания слов, как привыкли делать многие англичане. Человеку, входящему в комнату, невозможно было бы ее не расслышать, тем более что Джейн наконец угомонилась и перестала оглашать комнату лаем и визжанием.

Сара приподнимает голову. Ей показалось, что дверь тихо притворилась. Мысль, быстрая как молния, заставляет ее оттолкнуть собак и броситься на площадку. Да! Она не ошиблась! Белинда медленно спускается по лестнице спиной к сестре. Но еще прежде, чем та обернулась на зов младшей, Сара по одному виду ее спины понимает: она все слышала. Она в пальто и, очевидно, уходит из дому.

– Ты уходишь? – спрашивает Сара с таким виноватым лицом и голосом, будто она сама, а не бабушка изрекла злополучные слова, услышанные Белиндой.

– Да.

– В такую погоду? – Сара поежилась.

– Да.

– Одна?

– Да.

– Пешком?

– Нет.

– В кебе?

– Да.

– Куда ты отправляешься? – кричит Сара, с тревожным любопытством следуя за сестрой к входной двери.

– Я еду в Национальную галерею, где должна встретиться с мистером Фортом.

– В Национальную галерею? Но почему же он не может приехать сюда?

– Потому что здесь, к несчастью, вряд ли найдется столь же прекрасное собрание картин, как там, – язвительно отвечает Белинда. – Он хочет показать мне одну особенную картину ранней итальянской школы.

Горькое предчувствие охватывает Сару.

– Не езди! – порывисто восклицает она, хватая сестру за руки. – Я уверена, что его картина так же мало стоит внимания, как и он сам. Пусть подождет. Пойдем обратно к камину.

Но Белинда решительно высвобождает свои руки и открывает дверь на улицу.

– Я рада, что хотя бы пару часов не буду стоять у вас на пути, – ледяным тоном бросает она.

Когда расстроенная Сара снова поднимается по лестнице, ей приходится смахнуть со своих веселых голубых глаз нечто весьма похожее на слезинку.

* * *

Смеркается. Короткий зимний день близится к вечеру. В Национальной галерее, в ее величественных и почти пустых залах, бродят случайные посетители – та горстка любителей искусства, которую четырехмиллионный Лондон выделяет ежедневно: несколько неопрятных ремесленников да двое-трое детей. Нельзя найти места лучше для людей, желающих переговорить без помех, но не имеющих причин прятаться от посторонних глаз. Перед знаменитой картиной Гоббемы[85] – с ее бесконечно долгой прямой дорогой, уходящей вдаль между рядами высоких тополей к голландской деревушке, – стоят Белинда и профессор. Джотто[86], бывший предлогом свидания, уже осмотрен. Профессор медленно говорит что-то Белинде; ей кажется, что путник на картине успеет дойти до деревни прежде, чем профессор окончит свою речь. Но путник все еще в пути, а профессор уже умолк. Он высказался – и не по-гречески. Теперь говорит Белинда. Ее остекленевшие глаза прикованы к спокойному холсту давно умершего мастера; кажется, будто тополя на нем мерно колышутся от ее дыхания. Голос ее тих и ровен, хоть и жесток.

– Я очень рада слышать, что личная привязанность не играет роли в тех мотивах, которые побуждают вас предложить мне руку. Вы не требуете любви… – она делает едва заметную паузу перед этим словом, – а я не могу вам ее дать. Так что, по крайней мере, мы начинаем честно.

Форт делает жест согласия.

– Я не доверяю, и не без основательной причины, заверениям в нежных чувствах, – сухо отвечает он.

Оттенок злопамятности в его тоне говорит слушательнице, что он намекает на ее сестру, и в уме Белинды мелькает мимолетное любопытство: до какой же степени Сара отточила свое нечестивое притворство, изображая невероятную страсть? Невозможность этой страсти особенно ясно выступает в настоящую минуту.

– Все, чего я требую, все, что я желаю обрести, – это умную, отзывчивую спутницу жизни.

– Отзывчивую? – повторяет она задумчиво. – Я не отзывчива; я бы обманула вас, если бы позволила предположить иное. Нет! Давайте удостоверимся, что мы понимаем друг друга: я так же мало могу предложить вам сочувствия, как и… любви.

И снова едва заметная пауза.

– Возможно! – отвечает Форт с нетерпением и как будто раздосадованный ее противоречием. – Со своей стороны я считаю нужным предупредить вас о том, что вам, впрочем, уже известно: мои многочисленные занятия и состояние здоровья не позволяют предаваться многим развлечениям, доступным другим, но от которых я буду вынужден требовать воздержаться и вас наравне со мной.

– Я не нуждаюсь в развлечениях! – возражает Белинда мрачно. – Они не развлекают меня. Мне нужно дело; обещаете ли вы дать мне его в достатке?

На лице его мелькает слабая усмешка.

– Думаю, я могу пообещать: в жизни, которую вы разделите со мной, вы не ощутите недостатка в деле. Моя матушка…

– Ваша матушка! – резко перебивает Белинда. – Разве она все еще жива?

– Бог еще хранит ее для меня! – отвечает он набожно, но ее тонкое ухо улавливает в его голосе нотку, говорящую о том, что он не стал бы роптать на волю Всевышнего, если бы Тот призвал