не пару секунд. Пытался сообразить, как лучше донести товарищу правду, но так, чтобы он не удумал из лучших побуждений менять историю. Например, спасти Сталина или заменить его на посту генерального. Смотря что Карась сочтет благом.

— Хорошо. Обосную, — начал издалека. Сам мысленно молился, лишь бы Назаров не явился раньше времени. — Что такое «Колокол», еще раз. Машина, которая перебрасывает человека в чужое время. Скажем, Крестовский из моего две тысячи двадцать пятого прыгнул в сорок третий. В тело Воронова, потому что Воронов подходил по параметрам. Понимаешь, о чем я? Он выбрал живое тело здесь и вселился в него. Из будущего пришел в прошлое и хотел переписать историю. Как ты пишешь черновик и переписываешь заново, если что-то не понравилось.

— Понимаю. Не дурак, — кивнул капитан.

— А теперь представь: наши получили «Колокол». Только это будем не мы с тобой, а те, кто наверху. Абакумов, Берия, сам Иосиф Виссарионович, кто угодно. Они сначала не поймут, что это. Разберутся за год-два. Потом решат: а давайте отправим кого-то в тысяча девятьсот семнадцатый. В момент, когда Ленин прячется на Финском заливе. Чтобы «предупредить» его о чем-нибудь. О троцкистах, о заговорах, о том, кому доверять, а кому нет. Или в тысяча девятьсот тридцать четвертый. Спасти Кирова. Или в двадцать девятый. Отменить коллективизацию, потому что «слишком жестко». Или, наоборот, «дожать пожестче».

Мишка молчал. Смотрел мне в глаза.

— Понимаешь, Миша? Кто-то из будущего с полной картой того, что было, начинает переписывать прошлое. Каждый раз меняется чуть-чуть. Что-то другое случается вместо того, что было. Через пять переделок наша с тобой страна перестает быть страной, которую мы знаем. Ни девятого мая не будет, ни Победы, ни знамени над Рейхстагом. А война, Миша, будет. Вот этого точно не изменить. Потому что она не в один день началась и не с одного человека. И вот представь, война грянет, а наша страна совсем не такая. Возьми тридцать седьмой. Тухачевский, Якир, Уборевич, Корк. Маршал Советского Союза, замнаркома обороны, половина командования Красной армии. Военно-фашистский заговор. От ареста до расстрела — недели. Любой, кто дорвётся до «Колокола», туда полезет первым делом. Спасти командный состав перед войной — святое же дело, чего проще. А дальше? В сорок первом армией командуют другие люди. Другие приказы, другие отходы, другие котлы. Может, лучше выйдет. А может, немцы в октябре войдут в Москву, и мы с тобой в этой комнате хрен окажемся.

Карась моргнул несколько раз, почесал указательным пальцем правую бровь. Но пока молчал.

— Ежова помнишь? — спросил я.

— Ну.

— Куда он делся?

Мишка покосился на дверь, помолчал. Потом осторожно ответил:

— Сняли. Портреты убрали, имя его отовсюду вычеркнули.

— Ага. А знаешь, что с ним было на самом деле? Четвёртое февраля сорокового. Сухановская тюрьма. Приговор накануне, расстрел утром.

Капитан тихонько крякнул, его явно впечатлила моя осведомленность.

— Или сорок первый, — продолжил я. — Павлов, командующий Западным фронтом. Расстрелян в июле, вместе с начальником штаба и начальником связи. За катастрофу первых недель. И до сих пор никто толком не разберёт, где там его вина, а где мужика просто сделали крайним. Вот ещё одна дверь, куда обязательно полезут поправлять.

— Ты потише, старлей, — перебил Карась, оглянувшись на дверь. — Мы с тобой так-то не в ресторане за рюмкой водки сидим. В Управлении контрразведки. Кто услышит такие разговоры, проблем потом не оберешься.

— Знаю.

— Ни хрена ты не знаешь. — Он поднялся, дошёл до двери, приоткрыл, выглянул в коридор. Затем тихонько закрыл, вернулся и сел обратно. — Говори. Только орать не надо на всю ивановскую.

— Я не про то, что было правильно, а что нет. Мы не судьи, Миша. Я про другое. Каждая такая точка — дверь. И в неё обязательно захотят войти. Спасти Кирова. Спасти маршала. Но после каждого такого «входа» дальше пойдёт не так, как должно быть. А ты сейчас сидишь тут, с монетой своей, и ты есть только потому, что всё случилось ровно так, как случилось. Поправят, к примеру, семнадцатый — и все, не будет никакого Мишки Карасева. Ни Ростова, ни малин, ни СМЕРШа. Родится кто-то другой. Или никто.

Я пристально посмотрел капитану в глаза. Он, надо сказать, слушал очень внимательно. Не просто открыв рот, как сказочника, а вникая в суть моих слов. И пожалуй, именно сейчас он реально начал верить. Потому что я говорил не про фантастические прыжки из будущего в прошлое, а факты. Те факты, которые любой Мишкин современник знать никак не может.

— Так вот, капитан, в чем суть. К примеру, победить Гитлера мог только Сталин…черт…может только Сталин. По привычке говорю в прошедшем времени. Это я, пожалуй, знаю точно. То есть любое вмешательство может сильно все поменять не в лучшую сторону. Хотя действовать наши руководители будут из самых чистых побуждений. Ну…наверное из чистых, а там — черт его знает. И представь, нынешнего Союза нет. А есть что-то другое. Более правильное, более доброе и хорошее. Гитлер нападет, а мы — миль пардон, давайте мириться. Или вообще Союза не будет. Ничего не будет — ты и я никогда не родимся. И миллиарды других тоже. Понимаешь, о чем я? Сумбурно говорю.

— Так это если по-серьезному, — тихо сказал Карась. — А если разок, совсем чуть-чуть подправить?

— Не бывает разок, Миша. Люди на такое подсаживаются как на опиум. Один раз попробовали — потом не остановишь. И самое главное — как использовать «Колокол» будут решать не простые работяги, не мы с тобой, а партийные шишки. Люди, которые уже сейчас грызут друг другу глотки в кабинетах. Я тебе на досуге расскажу, что в реальности происходит и будет происходит, ты просто охренеешь. Но вмешиваться в это, Миша, нельзя.

Карась стряхнул пепел, отвернулся к окну. Посмотрел в темноту двора. Молчал секунд десять.

— Значит, Ратцель… — произнес он наконец задумчиво

— Ратцель.

— А потом, так понимаю, Борисов.

— И он тоже, — согласился я. — Но с ним сложнее, разберусь по ходу. Сейчас — фриц в приоритете.

— Хорошо. Пускай так. Но… на допросе. Почему? — Мишка снова повернулся ко мне. — Ты же…ну… говоришь там, в будущем убийц ловил…У которых с башкой беда. Хороший легавый не только умеет преступление раскрыть, он знает, как его совершить. Дождись, пока в камеру уведут, тихонько посреди