— Ясно, — Сергей Ильич откинулся на спинку стула. — Делаем вид, что ни черта не понимаем. Соколов…

Я подошел к столу, вытащил из саквояжа чертежи, положил их на столешницу. Развернул так, чтобы Ратцель видел. Просто положил и отошёл в сторону.

Немец скользнул взглядом по бумаге.

Секунда. Две.

Ноздри у него дрогнули. Едва заметно, но дрогнули.

— Господин Ратцель, — заговорил я спокойно, будто мы продолжали давно начатую беседу. — Почему копия?

Он вообще никак не отреагировал. В принципе, ничего другого и не ожидалось.

— Поясню вопрос, — повернулся к Гостю лицом, — Удивлен, что оригинал вам не отдали. Столько лет вели проект, и в самый ответственный момент руководство отправило вас собирать ваше же детище с копией, нарисованной на коленке. Кто её делал? Чертёжник из отдела?

— Какой чертежник⁈ — высокомерно хмыкнул Ратцель, — Унтершарфюрер. Обычный писарь.

Немец говорил негромко, уверенно, с твёрдым «л» и правильными, книжными окончаниями. Так говорят те, кто учил язык по учебнику.

Мишка чуть заметно шевельнулся. Назаров подобрался. Оба отреагировали на тот факт, что Гость сразу повелся на мои манипуляции, заговорил по-нашему.

— Товарищ лейтенант, — обратился я к Светлову, не оборачиваясь. — Занесите. Подследственный русским языком владеет свободно. Дальнейший допрос будет идти именно на русском.

Перо заскрипело.

Всё. Первая дверь открыта.

Ратцель обижен на свое руководство и я зацепил его обиду.

— Действительно, крайне вопиющая ситуация, — кивнул немцу, — Мы сейчас непременно об этом поговорим, но сначала позвольте уточнить. Вас зовут Гельмут Отто Ратцель. Тысяча девятьсот восьмого года рождения. Данциг. Инженер-физик. Специальный отдел «S». Штурмбаннфюрер СС. Всё верно?

Фриц посмотрел на меня внимательно. Думаю, его сбивал с толку мой тон. Участливый, понимающий, сочувствующий. Гостя готовили к другому — если окажется в руках СМЕРШа, эти злобные садисты будут его пытать, бить, убивать.

— Молчите, значит, все правильно, — невозмутимо заявил я, — Тогда давайте по существу. Только сразу договоримся, чтобы не тратить время. Про группу диверсантов, которая должна была вас встретить, мы знаем. Про квартиру Хромого знаем. Про Гуревича, который повёз бы вас дальше, тоже. Все они у нас, все дали показания, которые записаны и подшиты. Пароль, сигнал, точка высадки, маршрут. Мне не нужно, чтобы вы это подтверждали.

Немец слушал внимательно. Соображал.

— Что вам тогда нужно? — осторожно поинтересовался он.

— Мне нужна вся информация по установке. И дело не только в диверсии, которую вы готовили. Впечатлен. Честное слово. Изучил краем глаза чертежи, поговорил с Гуревичем и знаете, — Я медленно поднял руки и несколько раз хлопнул в ладоши, — Браво, Гельмут. Просто браво! Это гениально. Или вы хотите, чтобы я называл вас по второму имени? Отто?

Ратцель моргнул. Раз, второй. Сказать, что происходящее стало для него шоком, это не сказать ничего. Впрочем, не только для него. Светлов тоже слегка прибалдел. Комсомолец после моих аплодисментов даже что-то тихо крякнул со своего места, но его быстро одернули. Не понял, кто именно, Назаров или Карась. Стоял спиной к ним, не видел.

Да и некогда было. Началась настоящая работа.

Я стал говорить с Ратцелем о деле. Не спрашивать — разговаривать.

Обошёл стул, встал слева, чтобы немцу пришлось максимально неудобно выворачивать шею, и заговорил о том, чего по мнению ученого знать не могу.

Про два свинцовых цилиндра встречного вращения. Про то, что между ними держится не абы что, а состав на ртутной основе, тяжёлый, светящийся. Про то, что нужен экран, иначе всех, кто рядом, выжжет за смену. Про перегрев, который никакой водой не снять, потому что вода закипит раньше, чем возьмёт хоть четверть тепла. В общем, вываливал все то, что успел узнать в 2025 году.

Конечно, было достаточно рискованно говорить все это при Назарове. У майора возникнет закономерный вопрос, где я взял подобные сведения. Но так нужно, чтобы раскачать Ратцеля. Перед Сергеем Ильичом как-нибудь отмажусь.

— Откуда вы это знаете? — удивленно спросил Отто, едва я замолчал.

— Мы многое знаем, — ответил туманно, с намеком на легендарный профессионализм СМЕРШа.

— Вода не годится, — согласился штурмбаннфюрер. — Совершенно верно. Мы используем эфир, в замкнутом контуре. Это единственное решение при таком градиенте. Каммлер требовал водяное охлаждение, потому что дешевле. Я объяснял ему трижды. Он все равно смотрел на смету.

— Кенотроны?

— Разумеется. Из рентгеновской аппаратуры, других такой мощности нет. Здесь, в Одессе, их предполагалось взять на медицинских складах.

— Знаете, что интересно?— сказал я. — Пробежался по чертежам… Вопрос возник. Вам, наверное, не хватало мощности для работы механизма?

— Мощности хватало всегда, — резко возразил немец. — Проблема не в мощности. Все, кому я это докладывал, видели проблему именно в мощности, и все ошибались. На самом деле главное — это проводник.

— Проводник должен быть живым, верно? — уточнил я. — Люди.

Ратцель замолчал, посмотрел мне прямо в лицо. Долго, изучающе.

— Кто вам это сказал? — спросил штурмбаннфюрер.

— Отто, перестаньте. Я же сказал, нам многое известно. Отвечайте на вопрос. Для стабильной работы нужен живой проводник?

Я не просто так прицепился к этому вопросу. Хотел, чтобы Мишка слышал, в какую цену встанет работа приблуды шизика. Не от меня слышал, а от создателя. Чтобы Карась уверился в правильности своего выбора. Машина, которая переносит в будущее или прошлое — отлично. Но для этого надо пожертвовать людьми. Вполне себе настоящими. Расплатиться их жизнью.

— Да, — Ратцель вскинул подбородок и с вызовом посмотрел на меня, — Только живой проводник и никак иначе.

— Поясните, — попросил я фрица, — Мне крайне интересно понять, как это все работает.

Он пояснил. Так пояснил, что волосы на голове зашевелились.

Излагал немец обстоятельно, размеренно, будто читал лекцию первокурсникам. Что канал не открывается на мёртвой материи. Что для устойчивой работы нужна биологическая масса в зоне поля, и чем ближе к оси, тем лучше результат. Что оптимальны взрослые мужчины от двадцати до тридцати, но серия экспериментов показала — подростки и дети дают более чистую картину. Правда, пока не понятно, почему.

Что материал портится быстро. Что после четвёртой минуты пребывания в зоне брать с него уже нечего. Сначала отказывают внутренние органы, потом начинается процесс отмирания тканей.

Что серий было девять. В каждой использовали от шести до двенадцати единиц.

Скрип пера за столом прекратился.

Светлов сидел белый как бумага, на которой писал. Мир комсомольца