– Она, должно быть, очень стара! – говорит опрометчиво Белинда, не сообразив сразу, какой нелестный вывод напрашивается из ее слов.

Он подтверждает, что его матушка в весьма преклонных летах.

Белинда с минуту молчит. Глаза ее все так же рассеянно прикованы к картине, а в уме блуждает смутное желание – пойти вместе с тем человеком по тихой дороге к селению с красными крышами.

– Что, она… – начинает было Белинда и умолкает.

В ее памяти воскресают различные факты, сообщенные Сарой о будущей свекрови, – факты не самого приятного свойства.

– Что, она… (как трудно облечь это в вежливую форму: «выжившая из ума», «полоумная»; она ищет подходящее слово, но все кажутся слишком грубыми) …находится ли она… (наконец нужное выражение найдено) …в добром здравии?

Профессор мгновение колеблется.

– Она несколько туговата на ухо.

– А зрение у нее хорошее?

– К сожалению, она почти ничего не видит.

– А умственные способности? Рассудок ее цел? – настойчиво продолжает Белинда.

– Ее ум уже не тот, что прежде! – сухо отрезает он, и Белинда чувствует, что продолжать этот допрос будет неучтиво.

Да и к чему? Разве тон его слов недостаточно убедил ее, что на этот раз – редкий случай! – Сара сказала чистую правду.

– Физическое здоровье моей матушки превосходно, – продолжает он вскоре, – я бы желал быть хоть наполовину столь же бодрым телом, как она; но недуги ее таковы, что требуют очень нежной заботы. Больше, – доканчивает он со вздохом, – чем я могу ей уделить, не отрываясь от своих трудов!

Белинда молчит, делая очевидный, хотя и не особенно приятный вывод, что эта «нежная забота» должна лечь на ее плечи.

– Я по натуре не питаю склонности к старым людям, – медленно произносит она. – Я слишком мало бывала в их обществе; единственная старая женщина, которую я близко знаю, – бабушка, – а она внутренне куда моложе меня. Я буду, насколько смогу, добра к вашей матушке, но это не тот род занятий, какой мне был бы желателен. Мне нужно, – она отрывает свой беспокойный взгляд от мирной картины и устремляет его ему в лицо, – мне нужна такая деятельность, которая позволила бы занять весь мой ум. Мне нужен серьезный умственный труд!

– Насколько мне известно, ничто не мешает вам избрать любую область знаний, какую пожелаете, – отвечает Форт довольно раздраженно.

– А вы полагаете, что вкус к этим занятиям непременно придет? Обязательно? – с жаром допытывается она. – Известен ли вам случай, когда бы этого не произошло? Я не хочу обманывать вас: до сих пор у меня нет вкуса к учению; оно не доставляет мне удовольствия. Мне кажется, что у меня так же мало способностей к наукам, как у… (Сары, хотела она сказать, но вовремя спохватилась) …как у самого последнего тупицы. Но вы думаете, что я преуспею, если буду упорствовать? – в ее лихорадочных вопросах и в жалобном выражении глаз чувствуется мольба. – Вы верите, что настойчивость приведет к цели даже человека со средним умом? Я знаю, конечно, – прибавляет она смиренно, – что мой ум весьма посредственен.

– У вас вполне приличные средние способности, – сухо отвечает он. – Было бы лестью с моей стороны утверждать, что у вас есть нечто большее!

– Конечно, конечно! – кротко соглашается она с этим «пылким» признанием.

И снова наступает молчание. Его нарушает профессор Форт. Белинда, очевидно, не намерена говорить. Она снова в воображении своем шествует по прямой голландской дороге Гоббемы. Будет ли то селение похоже на Везенштайн, когда она до него дойдет?

– Я полагаю, – церемонно произносит профессор Форт, – что вы позволите мне приехать завтра утром и сообщить вашей бабушке о шаге, который мы намерены предпринять. Я не имею ни малейшего понятия о том, как она к нему отнесется и не станет ли она противиться.

– Она? Ни в коем случае! – отвечает Белинда, возвращаясь из страны мечтаний и резко смеясь. – Напротив, она будет в восторге, что избавилась от меня.

– А… а ваша сестра? – говорит он с тем легким оттенком неприязни, который всегда слышится в его голосе при упоминании Сары. – Она тоже будет рада от вас избавиться?

– Н-нет! Не думаю! – медленно произносит Белинда. – Хотя она имела бы на то полное право, ведь в последнее время я только и делала, что отравляла ей жизнь; но нет, все-таки не думаю. Кстати, – она взглядывает на него с оживлением, представляющим странный контраст с ее недавним саркастическим равнодушием, – я должна поставить условие: вы будете позволять ей навещать меня. Вы ведь не станете держать на нее зла, – наивно прибавляет она, – за… за то, что было прежде?

– Вряд ли я стану держать зло за ее поступки, – отвечает профессор с сухой усмешкой, – ведь, как оказалось, я теперь имею все причины быть благодарным за них.

– Хорошо, – беспечно замечает она, пропуская мимо ушей его накрахмаленную любезность, – теперь, кажется, все. Больше обсуждать нечего, не правда ли?

Она говорит это с таким спокойным деловым видом, как будто бы дело шло о покупке земли или нового платья. В зале, где они находятся, в этот миг совсем пусто. Время близится к закрытию, и редкие посетители тянутся к выходу. Ничто не помешало бы нежному прощальному объятию двух людей, готовящихся соединить свои жизни. Но возможность чего-то подобного даже мимолетно не возникает в уме Белинды – даже тогда, когда ее нареченный подходит к ней ближе и говорит голосом, в котором звучит больше человеческого чувства, чем она когда-либо от него слышала:

– Позвольте мне еще раз выразить свою признательность… мою благодарность!

– За что? – спрашивает она, пронзая его ледяным взглядом. – Мы просто заключили сделку. Вам нужны секретарь, экономка и сиделка для матери; мне нужен собственный дом и «наставник, философ и друг», – прибавляет она с резким смехом. – Нам не за что благодарить друг друга!

На это Форту нечего было ответить. Он промолчал.

– Теперь я могу вернуться домой, – говорит она тем же холодным, деловым тоном. – Обо всем остальном мы переговорим завтра, когда вы придете. Вы спрашиваете, в котором часу? Когда вам будет удобно; раньше или позже – мне решительно все равно. Прошу вас, велите подать мне кеб.

Когда они выходят на улицу, оказывается, что идет дождь – тот противный осенний дождь, в который превратились нерешительные хлопья мокрого снега. Он хлещет Белинду по лицу, пока она спускается по ступеням, но она не ускоряет шага. Ей все равно – остаться сухой или промокнуть до нитки. Дождь захлестывает ее и в кебе, но она не позволяет поднять стекло. Всю дорогу до самого дома ее терзает видение леса в Везенштайне: он не только видится