допросную буквально через минуту. Молодой парень, из недавно прибывших, с брезентовой сумкой через плечо. Опоздал он безнадежно и сам это понял, едва глянул на тело.

Все равно подошел к Ратцелю, задрал веко. Послушал грудь через трубку. Потом глянул на часы над дверью.

— Два часа семнадцать минут. Констатирую смерть.

Светлов на автомате потянулся к перу, чтобы зафиксировать слова доктора в стенограмму. Не нашел его на столе. Растерянно посмотрел на свои руки.

— Тараканов! — рявкнул Назаров в коридор.

Дежурный возник на пороге через секунду. Физиономия у капитана была серого цвета. А когда он увидел Ратцеля на полу и пену на его губах, стала еще серее.

— Слушаю, товарищ майор, — вытянулся он перед Сергеем Ильичом.

— Блок закрыть. Никого не впускать. Караул удвоить. По камерам прямо сейчас провести проверку — в каком состоянии арестованные. Особенно Борисов. Его обыскать повторно. Хоть в жопу ему залазьте, но проверьте каждый миллиметр. Не дай бог и он начнет ножками сучить да пену изо рта пускать. По трибунал пойдешь. Понял?

Распоряжения майора были вполне логичны. Сергей Ильич человек опытный, ему хватило одного взгляда, чтобы понять — немец отравился. А раз отравился, значит, не доглядели. Где-то у фрица была спрятана ампула, которую при обыске не нашли ни мы, ни конвойные, ни дежурный. И раз так вышло с одним, никто не даст гарантии, что со вторым будет иначе.

Где именно Ратцель держал яд — вопрос уже к следствию. Штаны на нем остались свои, те самые, в которых брали. В двойной шов пояса такую штуку зашить — плевое дело. Или в каблук сунуть. Швы при обыске щупают, но не порют, каблуки не отрывают. Пусть до этого сами додумаются. Подсказывать я точно не стану. Мне нужно в ближайшие часы не отсвечивать.

— Есть, — козырнул Тараканов.

— Дальше, — Продолжал Сергей Ильич, — Здесь ничего не трогать. Ни стекло, ни воду, ни стул. Все оставить как есть. Унесут немца, дверь опечатать, ключ мне лично в руки. Но в первую очередь — проверка.

Дежурный еще раз козырнул, на всякий случай, и рванул к выходу.

Сергей Ильич медленно повернулся к нам. Обвел взглядом всю троицу — меня, вернувшегося Карася и Светлова, который на коленях ползал вокруг стола в поисках ручки.

— Все за мной— сказал он тихо. — Выходим в коридор.

Спорить или задавать вопросов никто не стал. Молча выполнили приказ.

Тело унесли на носилках минут через десять. Мы стояли в коридоре у стены и смотрели, как это происходит. Никто по-прежнему не проронил ни слова.

Потом двинулись наверх. Назаров шел впереди, не оглядываясь.

У дверей в оперативную комнату майор остановился, повернулся к нам, окинул всех мрачным взглядом.

— Карасев — в двадцать первый кабинет, — велел Сергей Ильич.— Светлов — в двадцать третий. Соколов — сюда.

Лейтенант растерянно моргнул, Мишка нахмурился. Он, как и я, сразу понял, что происходит. Нас разводят.

— Товарищ майор… — начал Карась

— Молчать, — оборвал его Сергей Ильич. Спокойно, без нажима. И вот это было хуже всего. Спокойный Назаров — хреновая примета, — Берёте бумагу и перо на столах. Пишете объяснительные. Подробно, по минутам. Кто где находился, кто что делал, кто что говорил. Из кабинетов не выходить, пока вам не разрешат. Ясно?

— Ясно, — ответил за всех капитан.

На меня Карасев не смотрел. Не потому, что морда моя его бесила. Он старался не спалиться. Назаров сейчас может заметить любые «переглядки». Потому что майор сам вместе с нами попал в жир ногами. Пожалуй, перед ним мне было даже немного стыдно.

Сергей Ильич дождался, пока мы рассосемся по кабинетам, и только после этого ушел.

Мне досталась оперативная комната. На столе лежала стопка чистых листов, стояла чернильница. Больше ничего и не надо.

Я сел. Придвинул бумагу.

За окном было еще темно. Время почти три.

Так. Что мы имеем?

Меня пока ни в чем не обвиняют. Никого не обвиняют. Арестованный умер во время допроса, значит, все присутствовавшие пишут объяснения. Процедура стандартная. И пишут порознь, чтобы не сговорились. В двадцать первом веке все точно так же, только бумаг приходится писать больше.

Хотя, нет. Одна разница все же есть. В 1944 году из-за неправильно составленной объяснительной можно уехать очень далеко. Или вообще никуда не уехать. Прямо тут, в подвале, и остаться.

Обмакнул перо, написал шапку.

Дальше пошло легко. Время начала допроса. Кто присутствовал. Ход беседы коротко, без подробностей — подробности в стенограмме у Светлова. Просьба подследственного о воде. Распоряжение начальника отдела. Исполнение.

И тут я уперся в стену.

Потому что в объяснительной есть один вопрос, который никак не обойти. Кто производил личный досмотр задержанного при захвате и что при нем обнаружено? Именно то, о чем мы говорили с Мишкой, и договорились, что все беру на себя. Но есть нюанс. Придуманная нами версия, будто Карась флакон потерял, а я подобрал, подразумевает, что меня конкретно обвинили в смерти Ратцеля. А такого пока нет. Что в данном случае напишет Карась? Мы по-любому должны петь одинаково.

Вариантов ровно два.

Первый — промолчать. Написать, что при личном досмотре ничего существенного не обнаружено. Красиво, чисто и держится ровно до того момента, пока кто-нибудь из парней Костенко не вспомнит, как капитан Карасев ковырялся финкой в пальто фрица. А они были рядом. Носили трупы за скалы, вытаскивали лодку на берег, суетились у сарая. Кто-то видел, кто-то нет.

Проверять будут долго. Но проверят обязательно. И тогда всё. Сокрытие вещественного доказательства, а следом вопрос — зачем скрывали?

Вариант второй — написать слегка измененную правду. Ампула обнаружена при досмотре, утрачена при нападении на дороге. Темнота, стрельба из акаций, вываливались из машины, перекатывались за колесо. Могло выпасть что угодно.

Утрата вещдока. Взыскание, выговор, разбор на партсобрании. Неприятно. Зато живые.

Взял перо, покрутил в пальцах.

Тут вот ведь какая штука.

Если написать вторую версию, это идеально объяснит случившееся

При Ратцеле нашли одну ампулу. Значит, фрица снаряжали не абы как, а по полной программе. Человека такого уровня отправляют на чужую территорию с запасом. И вторая ампула, спрятанная где-то, куда обыск не добрался, — уже не загадка, а закономерность.

Тогда смерть немца перестает быть чем-то непонятным. Она превращается в халатность конвоя.

Понимает ли это Карасев? Насколько я его знаю — должен. Мишка не дурак. Он в вопросах вранья под протокол умнее меня раз в десять.