Наобум писать не станет. Сядет, просчитает все до мельчайших деталей, придет к тем же выводам, что и я.

Значит, берем второй вариант. Но добавим, что ампулу вытащил Карасев, а потом передал ее мне. И потерял ее я.

Обмакнул перо, дописал абзац до конца.

«При личном досмотре задержанного в подкладке пальто обнаружена стеклянная ампула. Ампула изъята. В ходе нападения на автомобиль на дороге между шестнадцатой станцией и городом утрачена. Об утрате своевременно не доложил, вину признаю».

Поставил точку. Дальше писал уже механически.

Закончил, откинулся на спинку стула. Все. Теперь остается ждать. Я не только убил Ратцеля, но и выиграл время с Борисовым. После случившегося Ивашутин отложит допрос бывшего подполковника, пока не разберется со смертью фрица. Хотя бы на начальном уровне. Отчеты, опять же. Не только мы сейчас объясняемся. Генерал-майору тоже придется несладко. Он по-любому уже отчитался в Москву о взятии столь важного фрица. Теперь будет докладывать о его смерти.

Почти час сидел в одиночестве, потом дверь открылась, вошел незнакомый мне подполковник. Немолодой, поджарый, с тяжелым подбородком и совершенно бесстрастной физиономией. Следом за ним — писарь с папкой. Оба сразу уселись напротив.

— Подполковник Гриценко, — представился офицер. — Объяснительную закончили?

— Так точно.

— Давайте.

Он взял листы, пробежался глазами, выхватывая ключевые моменты.

Дошел до абзаца про ампулу. Остановился. Перечитал.

Поднял на меня взгляд.

— Обнаружили и не доложили, старлей?

— Так точно.

— Почему?

— По дороге в город на нас напали, товарищ подполковник. Потом захват Борисова, потом доставка двоих арестованных. Почти сразу отправились на допрос. Вспомнил только после случившегося в допросной. Кинулся, ампулы нет. Но оправдываться не буду. Виноват.

Гриценко смотрел на меня секунд пять. Потом чуть заметно кивнул. Не одобрительно. Просто отметил для себя.

— Опишите ампулу, — велел он.

— Было темно, могу ошибаться. Длина около трех сантиметров, светло-коричневая. Либо стекло такое, либо сама жидкость.

Говорил, как по тонкому льду шел. Если скажу, что жидкость прозрачная, у подполковника возникнет вопрос — когда я успел ее разглядеть? Ночью в бухте?

— Где именно утрачена? — спросил Гриценко.

— Точно сказать не могу. Держал в кармане бушлата. Мне ее передал капитан Карасев возле сарая. Могла выпасть в машине, могла на дороге. Мы там ползали по земле под огнем.

Подполковник взял у писаря протокол, черкнул что-то на полях, потом вернул обратно. Задал еще с десяток вопросов. Про время, про поведение немца, про то, кто к нему прикасался. Все ровно, буднично, по-бытовому.

Я отвечал коротко и по существу.

— Мы закончили, — сказал он наконец. — Из расположения не отлучаться. Да… Имейте в виду. Пока что вы и капитан Карасев решением генерал-майора Ивашутина отстранены от оперативной работы до окончания проверки. Ваш пропуск в тюремный блок аннулирован. Можете быть свободны, старший лейтенант.

Подполковник кивнул писарю на дверь, поднялся из-за стола и сам пошел к выходу. Через мгновение я снова остался один. Выждал минут пять, затем двинул на поиски Карася.

Мишка обнаружился во дворе, у железного бака с песком. Там, где мы пару часов назад говорили о будущем и «Колоколе». Стоял, смотрел в одну точку и курил.

Я подошел, замер рядом.

Минуту молчали. Оба понимали, что первый вопрос будет важнее всех остальных.

— Написал? — наконец спросил Мишка, не глядя на меня.

— Написал.

— Что написал?

— Ампула была. Ты нашел при досмотре, отдал мне, я потерял во время стычки с Борисовым.

Карась медленно повернул голову. Посмотрел мне в глаза.

И вдруг усмехнулся.

— Ну слава богу, — выдохнул он. — Я то же самое написал, старлей. Слово в слово почти. — Мишка стряхнул пепел, покачал головой. — Знаешь, полчаса над этим листом сидел. Все нутро орало — молчи, дурак, не было никакой ампулы. Так меня учили с малолетства, в самой поганой ситуации идти в полный отказ. А потом подумал: опера Костенко рядом крутились. И если кто-то из них видел, как финкой пальто резал, нам обоим кранты.

— Именно.

— Вот и я про то. — Карасев затянулся. — А еще подумал, что ты обязательно возьмешь вину за утерю на себя. Вот прямо уверен был.

Карась выкинул окурок, тут же полез за новой папиросой.

— Соколов. Только вот какой у меня к тебе вопрос. Ты на хрена нашу договоренность нарушил? Ты мне что сказал? Сначала полный расклад, потом яд. А убил немца до того, как он все рассказал.

Я подумал пару секунд, прежде чем ответить, потом заговорил.

— Он предложил на нас работать. При Назарове. И Сергей Ильич повелся на эту замануху. Кроме того, сам подумай, Ратцель начал торговаться. Майор вроде бы отнесся положительно. И тут немец травится. Бред же. Его самоубийство должно было выглядеть логично. Он решил, что торг не удался, запаниковал, испугался и траванул сам себя.

Карась долго молчал. Потом сплюнул под ноги.

— Ладно. Понял. — Он мрачно посмотрел на меня. — Есть правда в твоих словах. Что дальше делать будем? Борисова у нас можно сказать забрали. Ты же в курсе, что нас вроде как отстранили?

Я не успел ответить, из Управления вышел Сидорчук. Старшина сразу заметил нас с Мишкой и шустро рванул в нашу сторону.

Подошёл, кивнул нам обоим.

— Разрешите покурить с вами, товарищи командиры? Свои кончились.

Мишка молча протянул пачку.

Сидорчук прикурил, затянулся глубоко. Покосился сначала на Карася, потом на меня.

— Говорят, вас отстранили? — голос старшины звучал искренне расстроенным.

— Есть такое, — не стал юлить Мишка.

— Ясно. — Ильич хмыкнул. — То-то я смотрю, вы на месте, курите, воздухом дышите и никуда не бежите.

— Немец в подвале сдох, — сказал Карасев. — Отравился. Мы его допрашивали, значит, с нас и спрос.

— Слыхал,— кивнул Сидорчук, — Говорят, яд проглотил.

— Ну мандец, — Карасев покачал головой, — Контрразведка, мать его так. Не СМЕРШ, а натуральный Привоз. Секретность на высшем уровне. Немец сдох, все Управление уже обсуждает, как и почему.

— Так шила в мешке не утаишь. К тому же, разговор между своих идет. Да тут и без разговоров все понятно, несколько часов начальство на ушах стоит,— Старшина стряхнул пепел. — У нас в тридцать девятом один такой в камере повесился на портянке. А его тогда от макушки до пяток обыскали. Потом месяц разбирались, виноватого так и не нашли. Оно и правильно,