так хорошо знаком ее семье в последнее время. – По крайней мере, я устала вам объяснять, что это не обыкновенная свадьба. Радоваться, устраивать торжества и покупать новые платья из-за простой сделки совершенно неуместно. Я вам объясняла, что это простое деловое обязательство; я прожужжала вам этим все уши, а вы всё не понимаете! Это просто-напросто деловая сделка!

Она снова и снова повторяет это как бы для того, чтобы убедить саму себя, и оглядывает своих слушательниц, словно вызывая их на спор, но те ей не противоречат.

– Достаточно ли ясно ты представила это профессору Форту? – сухо спрашивает миссис Черчилль.

– Вполне! – отвечает Белинда с возбуждением. – Вполне! Я представила ему это так ясно, как божий день. Он вполне понимает и во всем со мною согласен; он вполне разделяет мои взгляды.

– Какой, однако, странный жених! – замечает миссис Черчилль саркастически.

– Это союз умов! – возражает Белинда, продолжая волноваться, подозрительно и сердито оглядываясь на присутствующих: не смеются ли они над ее словами. – Я думаю, нет ничего странного в том, что два человека надеются извлечь из такого союза крупицу разумного счастья.

Миссис Черчилль отворачивается, чтобы скрыть улыбку, от которой не в силах удержаться.

– Союз умов! – повторяет Сара с брезгливым выражением. – Что ж, я слыхала о таких прежде, но в первый раз в жизни имею счастье созерцать это воочию. И смиренно надеюсь, что в последний.

Глава VI

Зима наступает, близится Рождество, – и, как это нередко случается теперь в величайшей столице мира, оно является в почти полном мраке, в удушливой желтой тьме. Газ приходится зажигать с десяти часов утра. Фонари уныло коптят от неприметного рассвета до беспросветной ночи. От ядовитых испарений газа заодно с убийственным действием зловонного тумана, проникающего во все щели, печально вянут и блекнут растения и цветы в жардиньерках, несмотря ни на какой тщательный уход. Сквозь удушливую темноту колокола звонят каким-то подавленным, глухим звоном: кебы осторожно едут шаг за шагом, а омнибусы и вовсе не ходят. Никто из семьи Черчилль не смог отправиться в церковь, и от этого или под влиянием тумана расположение духа всех домочадцев стало еще хуже.

Миссис Черчилль любит ходить в церковь на Рождество; для нее это своего рода условие, неисполнение которого может, по ее мнению, повредить ей и в этом мире, и в мире ином.

– Не понимаю, что, кроме самой неизбежной необходимости, может заставить людей проводить зиму в Англии! – восклицает она, привычно жалуясь и капризно щелкая застежками молитвенника, в котором читала положенные на этот день псалмы.

Сара, ее единственная собеседница, ничего не отвечает – не потому, что она поглощена каким-нибудь занятием, но потому, что замечание это кажется ей избитым и пустым.

– И я далеко не уверена, что нам вообще удастся в конце концов уехать, – продолжает старшая дама, видя, что напрасно ждет сочувствия. – Я совсем не уверена в Белинде, – объявляет она раздраженным голосом, – она вполне способна отказать ему в последнюю минуту. Как ты думаешь? Слышишь, что я тебе говорю, или нет? Как ты думаешь: не откажет она ему в последнюю минуту?

– Уж точно не потому, что я мало просила ее об этом, – отвечает Сара угрюмо.

– Послушай, я, признаться, не считаю, что ты имеешь право отговаривать ее, – возражает миссис Черчилль сердито. – Я нахожу, что это не твое дело. То, что ты крайне дурно поступила с ним, – еще не причина, чтобы подбивать сестру поступить так же. Из человеколюбия и сочувствия к нему я считаю себя обязанной настаивать на том, чтобы ты не отговаривала сестру!

– Можешь настаивать сколько тебе угодно, – непочтительно отвечает Сара, причем ее мягкое круглое личико вдруг становится упрямым и жестким, – но пока я дышу, я буду стараться помешать такому чудовищному самоубийству!

– Самоубийству! – повторяет гневно миссис Черчилль. – Пфе! Ты была бы очень благодарна, если бы кто-нибудь назначил тебе такое же хорошее содержание, как он ей! Тоже мне, самоубийство!

– Почему ты сама не выйдешь за него замуж, если он тебе так нравится? – цинично вопрошает Сара. – Ему, кажется, все равно, на ком из нас жениться, лишь бы взять кого-то из семьи. Он, похоже, увлечен нашей породой вообще, а не кем-либо из нее в частности. Выходи за него сама и увози в Канны; уверяю тебя, я палец о палец не ударю, чтобы помешать этому!

– Он человек не без достоинств в своем роде, – продолжает миссис Черчилль, притворяясь, что не замечает иронического предложения своей внучки, – хотя его достоинства такого свойства, что не могут быть оценены такой, как ты. Он не красавец, конечно, но… – она замялась, подыскивая похвалу, – у него выразительное лицо. Он назначил Белинде отличное содержание; это даже меня удивило. Ей двадцать один год, и это ее первое bona-fides[93]; я считаю, что ты окажешь ей плохую услугу, если заставишь ее отказаться от такого выгодного предложения.

– Окажу я ей этим услугу или нет, – упрямо возражает Сара, направляясь к двери, – но обещаю тебе, что буду отговаривать ее до самых ступеней алтаря; и так поступила бы и ты, если бы только сознавала свой долг. Знай, – сердито оборачивается она, уже взявшись за ручку двери, – что я и теперь иду к ней для того, чтобы отговаривать ее.

Сказано – сделано. Она находит Белинду, как и ожидала, в маленькой задней комнатке, но не за тем занятием, за каким ожидала ее найти. Она не погружена в свои вечные учебники и упражнения; на этот раз Белинда отложила их в сторону. Она сидит на ковре у камина; отсветы огня бросают уродующие тени на ее щеки, которые кажутся впалыми и исчерченными морщинками. Перед ней раскрыты старые бювары, старые шкатулки для рукоделия и тому подобные детские реликвии. На коленях у нее лежит раскрытая карманная записная книжка в сафьяновом переплете, которую она поспешно накрывает руками при входе Сары, словно желая спрятать.

– Я привожу свои вещи в порядок, – говорит Белинда с виноватой улыбкой. – Видишь, какой вокруг меня хаос? Вот коробочка с английским пластырем[94], которую ты мне подарила в день моего рождения, когда мне исполнилось восемь лет. Помнишь, как мы любили дарить друг другу английский пластырь? А вот несессер, который бабушка привезла мне из Бата[95]; помню, что я плакала, потому что твой был куда лучше. Уже тогда, – прибавляет она, задумчиво глядя на маленькие ржавые старые ножницы и потускневшую иглу для продевания тесьмы, – все это и началось.

– Что ты рассматривала, когда я вошла? – спрашивает Сара, опускаясь на колени рядом с сестрой.

Белинда вздрагивает. Ее первым движением было