Он взглянул на Алексия, дующего в кружку с горячим чаем. Сородичи его, тынгузы, – сколько веков или тысячелетий они прожили в лесах со своими оленями и духами? Они почти не воевали, не воровали, существовали в гармонии и справедливости. Но при этом не строили городов, не спускали на воду фрегаты, не отливали пушки и колокола, не писали книги, не улучшали бытование своё. И самих себя не улучшали. Равенство и гармония сыграли с ними злую шутку: они навечно закостенели в дикарстве и язычестве.

– Не знаешь ли ты, почему бог допустил зло? – спросил он пресвитера. – Не потому ли, что сам его сотворил? Давно мучаюсь этим вопросом, а ответа не нахожу. Бог молчит. Наставник духовный не отвечает, сколько бы я ему ни писал. Может, ты мне скажешь?

Алексий взглянул в небо, поводил плечами, словно скидывая невидимое покрывало.

– Сложно судить о таком. Пусть зло создал сатана. Но самого сатану создал бог. Допускаю, что добро и зло разделено для плоти. В Сионе же небесном всё едино – нет ни дня, ни ночи. И у Бога нет мужского и женского, доброго и злого. Он – всё.

– Да-да, слышал – ересь манихейская!.. Ты вспомни, апостол Иоанн учил: Бог не омрачён ничем. Как может у него найтись хоть какая-то тень зла?

– Змея носит в себя яд, но сама от него не страдает, – сказал Алексий. – А приложить яд можно во вред или на пользу, как лекарство.

– Язычник ты, брат Алексий.

– Только наполовину, – усмехнулся пресвитер и допил чай.

Никодим подумал о своём возвращении в Иркутск. Что расскажет он об итогах расследования? То, что мунгальцы под влиянием демона друг друга истребили? Как к такому отнесутся?

– По-видимому, мне предстоит опять за Хойто-Гол пойти и серебро искать, – сказал он. – Без него плохо закончу.

Алексий коротко посмотрел на него и перевёл взгляд на костёр.

– Нет там серебра.

– Нет? А где, знаешь?

– Его забрал Емельян Сукин. Кажется, Сукин – единственный, кто после побоища выжил. Помнишь Холмо-Ула запретную?

– Песчаную гору?

– Да. За ней заброшенное зимовье есть. В нём я и нашёл Сукина. Не знаю, сразу он забрал серебро мунгальцев или ходил туда позже… В общем, суму с серебром он припёр в зимовье и сам там укрылся. А после… Когда я прибыл туда, останки Сукина лежали на полу. На шее и на матице – верёвки прогнившие. Сукин, как Даниил Кобелев, закончил удавленником.

– Кто-нибудь ещё в то зимовье хаживал?

– Полагаю, нет. Если братские вопреки запретам и придут, то серебро не тронут – проклятым сочтут. Оно и есть проклятое.

«Братские-то да, а вот Черепанов?..» – подумал Никодим. Он спросил Алексия:

– Приказчику про серебро наверняка известно. Искал он его?

– Черепанов про гибель мунгальцев не знает. Полагает, что они давно в Халху удрали. А о серебре лишь слухи среди казаков ходили. Считалось, что легенда это. Брехня, выдуманная Сукиным. Сейчас и вовсе про это забыли.

– Вот и хорошо. Прошу, не говори про это никому. Мы завтра же с Феликсом туда отправимся. Увезём серебро и закончим всё. Проклято серебро, не проклято, когда оно церкви послужит – любое проклятие спадёт.

Алексий досадливо поводил головой.

– Я тебя о встрече с демоном предостерёг, от беды отвёл. Не страшно опять в дьявольское лезть? Сам же видел, что случается.

– С тобой ничего не случилось, и со мною не случится. Мы оба особенные. Ты говоришь, что дьявольское в тебе наполовину с божественным. А я дважды с дьяволом разговаривал, и, кажется, только на пользу пошло. Да, на пользу, не изумляйся! После первой беседы я на иночество решился. А вторая новую истину мне приоткрыла.

– Какую истину?

– Что мы нарочно из Эдема изгнаны. Для того чтоб, борясь и мучаясь, к божественному единению возвернуться. Таков был замысел.

Никодим осознавал, что говорит излишнее. Верит ли он сам – он, провинциал-инквизитор, обличитель погибельных ересей и блядословия! – верит ли в произносимое? Или дьявол теперь и его языком ворочает? Но душа не рождала протеста иль возмущения, не ощущала близость греха. Сейчас Раскосому можно говорить о чём угодно – так мнилось.

– А из первейшей дьявольской речи я про тебя узнал. Одиннадцать годов мне тогда было, а познакомился с тобой недавно. Всю жизнь считал, что нету тебя. А ты, оказывается, есть. Кланяться тебе при встрече велели! Вот так. – Никодим хохотнул. – Может, и стоило сразу тебе поклониться? Ты бы мне тогда про мунгальцев и серебро ихнее рассказал бы. А я, дурень уросливый, борьбу затеял. Из-за гордыни! Сатану не послушал, а гордыне внял, внял…

Алексий поглядел на него чуть недоумённо.

– Не одинаковые мы с тобою, брат Никодим. И дьявольского тебе лучше поостеречься. Бога зови, а чёрта не гневи.

– Не тронет меня дьявол, вот увидишь. У меня дар – распознавать его близость. И умение сражаться с ним. Уверен, не тронет он меня.

– Ну, раз уверен – иди. Сам перед Господом отвечаешь.

Никодим впервые за многие вечера ощутил, как его тянет в сон. Отпустило нечто щемящее душу. Может, оттого, что миссия к концу близится? Или потому, что с Раскосым разоткровенничались?

Оставив Алексия у костра, он направился в юрту. У входа задержался, подумал: «А не поклониться ли, в самом деле?»

Не стал.

7

Страшно, когда ночью звучит колокол. Не благовест Полунощницы, не перезвон крестного хода – бьют непрерывный тревожный набат.

Когда разбуженный Никодим наспех оделся и дошёл до острога, по освещенному факелами двору суматошно бегали люди. С первого взгляда показалось, будто служилые действуют разумно, выполняя тщательно отработанные команды. Но, присмотревшись, Никодим понял: все действия не соотносятся между собой, и потому бессмысленны.

Из казёнки со свинцом казаки вытащили ядра и понесли внутрь северной башни-избы, где отсутствовали бойницы под пушку – только под ружейный бой и пищали. В то же время две пушки безучастно стояли на «раскате» – бревенчатом помосте в центре двора; одна – пристреленная к противоположному берегу Иркута, другая – к подходам за воротами. Сейчас дула пушек были направлены вниз. Про орудия словно забыли.

Горел чан со смолою, но горел слабо, ничего не освещая. Подле него не находился дежурный, лишь подбегающие казаки запаливали факела. Наполнили водой огромную бочку рядом с колодцем, предназначенную для тушения пожара от горящих стрел. Однако воду по расходящимся от бочки желобам не пускали.

Никодим в недоумении оглядывался. Что тут происходит? Какое нападение собираются отбивать? Казаки позади него закрывали ворота, мешая слободским бабам укрыться