внутри. Сначала прикрыли малую створку, обычно используемую вместо калитки, и только потом тянули большую, хотя надо бы наоборот – иначе засов встанет не так.

Справа и слева от проездной башни громоздились обмазанные глиною фашины. Их приготовили, чтоб обустроить огневые позиции на валу, да, видимо, позабыли вынести.

Не весть бог на кого орал десятник с факелом в руках. Лицо у десятника было кумачовое; казалось, что с него содрали кожу. Рука, держащая факел, – тверда, как корневище. Мимо катили бочки, тащили на спинах тюки, волокли какой-то ящик, напоминающий гроб.

В тёплой караулке зачем-то затопили печку. Такое полагалось делать лишь во время зимних дежурств, а сейчас только заканчивался август. К нагородням на крышах хозяйственных построек установили дополнительные лестницы. Но наверх без приказа никто не взбирался. Пустовали и галереи вдоль стен. Под одной из галерей у столба крестился коленопреклонённый. Осеняя себя троеперстием, он поочерёдно глядел то на сруб бывшей часовни, то на луну, небесной прорубью бледнеющую средь туч.

– Един за единого! – надрывался десятник с кумачовым лицом, перекрикивая ржание лошадей в конюшне. – Един за единого! Голова в голову!

Около казачьей управы Никодим разглядел фигуру пресвитера Алексея. Тот стоял с растрёпанными волосами, держался за лицо.

– Что творится? – подходя, спросил его Никодим.

Пресвитер не ответил. Взглянул так, будто видит впервые.

– Да очнись ты! – Никодим схватил его за запястья и оторвал ладони от лица. – Что за помешательство кругом? Я один тут в уме?

– Нападение отражаем, – пробормотал Алексий.

– Какое нападение? Я со слободки бежал – никого кругом. Братские в улусе спят преспокойно.

К ним от своего домика подбежал приказчик Черепанов. Он был в портках, наспех заправленных в сапоги, и в распахнутой белой рубахе.

– Что происходит, Андрюша? – едва ли не крикнул Никодим. – Ты всё это приказал?

Черепанов стоял с несколько безрассудным взглядом.

– Гляди-ка! – обрадованно сказал он. – С факелами к пороховому складу не приближаются. Всё, как учил!

Никодиму захотелось ударить его по лицу. Он сдержался, понимая, что тем только преумножит окружающий хаос. Схватив приказчика за руку, сказал:

– Андрюша, прекрати всё это! Молю тебя, прекрати! Люди себя и других погубят.

– А я этого и не начинал! – сурово ответил Черепанов и вырвал руку.

– Ну, сам-то подумай! Кто нападает? Китайцы, что ли? Джунгары? Никого там нет.

– Ты меня обороне не учи! Иди молись за нас и под ногами не мешайся. Алексий, уведи его отсюда!

Пресвитер, похоже, начал приходить в себя. По крайней мере его взгляд показался Никодиму разумным. Вдруг начался дождь. Алексий стёр ладонью капли с лица и произнёс:

– Кажется, Никодим, я знаю, отчего всё это. Демон наш где-то рядом. Абас пришёл за нами и за серебром. Зря ты его проклятое взял. – Внезапно он схватил приказчика за рубаху и взглянул ему в лицо. – Опомнись, Андрей Данилович! Послушай меня! Остановить всё это нужно!

Черепанов молча высвободился от рук Алексия. У него тоже несколько прояснился взгляд. Цапнув пробегающего мимо казака за ворот, приказчик спросил:

– Кто нападает?

– Так мунгальцы острог окружили!

– Какие мунгальцы?

– Мёртвые, командир!

Черепанов отпустил ворот, и казак побежал дальше.

– Что тут?.. Ничего не понимаю, – пробормотал Черепанов. – Только что Кланьку в постели щипал. Затем… как будто сон дурной. Какие ещё мунгальцы мёртвые, Алексий? Ты видел их?

– Никого там нет, лишь морок дьявольский, – ответил пресвитер. – Сами себя сгубим, Андрей Данилович, если не остановим это. Первым делом нужно звонаря унять, набат пускай прекратит. Я сделаю это. А ты вели людям, чтоб затаились и наружу не выглядывали. Хорошо бы, чтоб и в слободке все по избам сидели. Потом на молитву вместе встанем!

Пресвитер поспешил на звонницу, Черепанов – к спорящим около караульной избы десятникам. Никодим остался у казачьей управы один. У него дико стучало сердце. Мёртвые мунгальцы у острога? Люди тайши Эрэхэя, покойники из-за Хойто-Гола? Что за причуда? Нет чужаков за стенами. Но откуда вообще про мёртвых мунгальцев знают? Не должны знать.

Безумие продолжалось, даже дождь его не унимал. Неожиданно оборвался набат, и Никодим с облегчением вздохнул. Ему представилось, что пресвитер стукнул звонаря, возможно, убил.

Оглядевшись, иеромонах задержал взгляд на галерее. Там, наверху, стоял человек. Это был Мисюра, он узнавался по своей нелепой шапке.

– Спустись, дурень! – крикнул Никодим, но голос его потонул во всеобщей суматохе.

Иеромонах подошел к лестнице. Махая руками, прокричал:

– Мисюра! Уходи оттуда!

Мисюра стоял недвижимо, глядел за острожную стену. Никодим, хватаясь руками за мокрые и грязные ступени, полез на галерею. Он сипло и судорожно дышал, а мысленно бормотал полагаемое при опасности: «Да воскреснет Бог, и расточатся врази его, и да бежат от лица его ненавидящие его…». В голове каким-то копотным дымом проносилось: «Мёртвые мунгальцы?.. Не может быть… Нет там никого!..»

Дождь наверху казался сильнее. Взобравшись на галерею, Никодим едва не упал, поскользнувшись на каком-то прогнившем соломенном мочале, валяющемся на досках. Он приблизился к крепостной стене, прижался к ней, ухватившись руками за острые окончания брёвен. И глянул наружу – туда, куда смотрел Мисюра.

С западной стороны под стенами тянулась огибающая острог тропа. Далее – ров с горбатым навалом. За рвом – дорога. Поросшая бурьяном полоса вырубки – шириной в тридцать шагов – чтоб обезопасить стены в случае осады. За полосой вырубки высился лес – густой, непроходимый, нарочно заваленный пнями да корягами. Неприкрытая тучей луна освещала землю и деревья. Всё вокруг было мокрым. Капли мелькали перед глазами Никодима, влага стекала по лицу.

Войска мунгальцев под стенами, конечно, не было – ни живых мунгальцев, ни мёртвых. Только у леса стояли двое – темные силуэты; оба высокие и неподвижные, как стволы. Никодим глядел на них и чувствовал, что они смотрят на него.

Вдруг где-то позади грянул ружейный выстрел. Общий шум ненадолго притих, и Никодим услышал крик, явно обращённый к нему:

– Спускайся! Не гляди туда!

Кажется, кричал Раскосый. Никодим отвёл взгляд от силуэтов у леса. Пресвитер Алексий с Черепановым стояли под галереей и смотрели вверх. На их освещённые факельным светом лица падал дождь. Иеромонах перевёл взгляд влево – на Мисюру. Тот замер на прежнем месте, в десяти шагах от Никодима, но уже не глядел за крепостную стену. Медленно Мисюра стянул с головы шапку, зачем-то нацепил её на один из заострённых концов тына и повернулся к Никодиму. Иеромонах с ужасом осознал, что произойдёт дальше: Мисюра бросится на него – бросится, чтобы убить. Это было даже не предчувствие – отчётливая уверенность. И лишь одно могло предотвратить неизбежное… Никодим ринулся вперёд и с разбега