справилась с ее туалетом, а мастер куафюры привела в порядок ее роскошные локоны, закрутив их на горячие щипцы. Копна волос уходила немного к затылку, а после рассыпалась по округлым плечам. В этот раз Глафире принесли воздушное летнее платье оттенка весенней травы. Легкая дорогая ткань драпировалась по подолу каскадом тонкого белого кружева. Лиф возле груди был расшит мелкими золотистыми цветочками. В тон к платью шла соломенная шляпка с цветами и точно такие же зеленые туфли. Глафира посмотрела на себя в зеркало и осталась довольной.

«Эх, кабы не этот неприятный месье с французской фамилией… Лучше бы это был, скажем, Гринберг».

Ровно к шести вечера за ней заехал экипаж с темным крытым верхом, запряженный двумя вороными. Лошади фыркали и били копытами. Глафира спустилась вниз. Татьяны рядом не было, Мари послала ее в какую-то швейную лавку. Глафира спокойно села в экипаж. И услышала глухой голос спутника: «Трогай!»

Возница обернулся и коротко кивнул. Солнце еще не село за горизонтом, день был жаркий. От быстрой езды ветер чуть растрепал Глашины локоны. Горячего лица коснулись свежие воздушные струи.

«Интересно, куда мы едем? – думала Глаша. – Этот месье повезет меня к себе или мы поедем в ресторан?»

Месье не разговаривал с ней дорогой, Глафире казалось, что с противоположного конца экипажа идет немыслимый холод. И от него очень странно пахло. Но, чем? Отчего-то ее сердце забилось чаще, а руки похолодели, не смотря на жару.

– Месье Durand, простите, а куда мы едем? – Глаша стала тревожно всматриваться в незнакомые улочки.

– Вы правильно поняли, мы едем в сторону Тентелевского[45] кладбѝща.

– Зачем? – Глаша округлила глаза.

– Не стоит бояться, сударыня. Смерти вообще не надо бояться. А тем паче, мест, где покоятся мертвые, – сухо заметил ее спутник. – И к тому же, мне просто надо заехать по дороге в одну часовню. Она стоит именно на этом кладбѝще. Там служит мой старый товарищ, и я обещал доставить ему из Франции письмо от родственников. Простите, что заставляю вас заниматься немного и моими делами. Но это не займет много времени. Всего несколько минут. И мы с вами поедем… – лицо Durand скривилось в холодной усмешке. – Пожалуй, поедем дальше. На прогулку по столице.

Глаша с трудом смотрела в его впалые глазницы, откуда тянуло страхом. Лошади спешились. Мелькнула некрашеная чугунная ограда. Возле кладбища не было людей. День катился к вечеру. Здесь, возле ворот, под сенью высоких дубов, кленов и лип стоял прохладный сумрак, застрекотал ранний сверчок.

– Месье, я не люблю кладбищ, а потому можно я останусь в экипаже и подожду вашего возвращения?

– Нет, вы должны пойти со мной. Право, вы лишь разомнете ноги, а я готов вас познакомить с хорошим духовником. У него сейчас начнется служба. Вы не должны противиться моим приказам. Ваше положение обязывает быть послушной.

– Хорошо, я поняла, – вспыхнула Глаша и сошла с экипажа, не воспользовавшись протянутой рукой Durand.

Со скрипом отворились ржавые ворота. Durand повел ее по дорожке, посыпанной песком. По обеим сторонам которой уныло и одиноко высились побитые временем и ржавчиной железные и каменные кресты, были здесь и деревянные изваяния, попроще. Казалось, что за этой, старой частью кладбища, давно никто не ухаживает. Густая трава покрывала могильные плиты. Было здесь и множество каменных склепов, тоже заброшенных и давно не крашеных, с покосившимися дверями, прогнутыми наружу и забитыми гвоздями. Казалось, что двери расперты изнутри, будто из склепов давила на них какая-то таинственная сила. За деревьями мелькнул бурый от старости купол высокой часовни, увенчанный сломанным крестом. Вместо креста на куполе оставалась одна лишь гнутая железная палка.

«Что это? – летуче подумала Глафира. – Разве в этой часовне может кто-то служить? Зачем я тут? Господи, по-моему, надо бежать. Куда я иду?»

Месье Durand шел позади. Он не касался ее спины, она лишь чувствовала меж лопаток холод его взгляда. Но дело было даже не во взгляде – Глаше казалось, что нечто более сильное тянуло ее по аллеям старого кладбища. Деревья расступились, и перед ними предстала сама часовня. Это было довольно высокое здание, походившее размерами на небольшую церковь. Только стены этой часовни вспороли кривые трещины, штукатурка местами обсыпалась, а бурьян прорастал до самых заколоченных окон.

Глаша стала как вкопанная и обернулась на месье Durand. Он смотрел на нее исподлобья, тонкая полоска губ стала более хищной. Глафира отскочила в сторону и бросилась назад, к выходу. Взгляд уловил какое-то странное шевеление возле одной из боковых могил. Будто из под земли вырос какой-то черный ком, и этот ком бросился ей наперерез. Глафира запнулась и чуть не упала, а после поняла, что это был вовсе не ком, а очень маленькая женщина, облаченная в черную монашескую рясу. Женщина эта была горбатой карлицей со страшным, сморщенным от старости лицом и бельмами вместо глаз. Карла! Глаша закричала от ужаса, и в этот миг, испуганные ее криком, в воздух поднялись все кладбищенские вороны. С громким карканьем они взвились тучей над выцветающим небом и упали на кладбищенские плиты.

Карла погрозила ей длинным пальцем, Глафира беспомощно оглянулась и в этот миг острая игла вошла ей меж лопаток. Она пошатнулась и упала без чувств на песчаную дорожку кладбищенской аллеи.

* * *

Душная пустота глубокого обморока отступила назад, в уши назойливо лез монотонный гул. И еще этот запах… Самый тревожный и отвратительный запах. Так пахнут осенние хризантемы на кладбище. И этот тяжелый аромат сливался с ароматом свечного воска, ладана, печеных блинов и сладковатым запахом смерти. Она тряхнула головой, воспаленные веки дрогнули, в глаза ударил свет живого огня. Когда зрение стало четче, огонь уменьшился в размерах и застыл рваным цветком в дальнем углу. Это был факел. Глафира перевела взгляд – слева, в чернильной тьме, горел еще один. Факельное пламя трещало и коптило, оставляя жирные разводы на каменной кладке. Когда глаза привыкли к полумраку, она увидела внизу черные волны. Она присмотрелась: у волн появились лица. Это были головы людей, облаченных в монашеские рясы. Их было много. Они стояли внизу и монотонно пели. Хотя, это сложно было назвать пением. Все эти люди гудели на одной низкой ноте, а после останавливались и повторяли одновременно тарабарщину на незнакомом Глаше языке. Она звучала словно какое-то заклинание или клекот беснующегося воронья.

«Верно, я сошла с ума? Где Мари? Где я сама?»

Глаша попробовала пошевелить рукой, но это у нее не вышло – толстая веревка с болью вжалась в запястье. То же самое было и