– Молчат? Спрятались что ли? Пойдемте, господа, выше.

Офицеры прошли по широкому роскошному коридору, украшенному белой лепниной в виде амурчиков со стрелами, пухлых ангелочков, возлежащих в различных позах. Перед длинным и высоким коридором высилась округлая арка с колоннами, по обеим сторонам которой, статуи обнаженных атлантов, поддерживали мощные цветочные капители.

Офицеры миновали и коридор. Свешников постучал в первую попавшуюся дверь. За дверью стояла тишина. Полицейский толкнул ее, дверь с легкостью распахнулась. Дорогая мебель украшала эту комнату, но в ней никого не было. Лучи утреннего солнца пробивались через плотные портьеры, образуя световой луч с плавающими пылинками. На полу, возле разобранной кровати валялся одинокий бежевый чулок. Гвардеец вошел и в уборную. Там тоже не было ни души. Распахнутый шифоньер темнел пустым надушенным нутром. На полке лежала лиловая шляпная коробка.

Гвардейцы раскрыли и остальные комнаты. Все они были пусты. Было видно, что бывшие жилички спешно покинули сей приют порока и разврата. Всюду оставались следы их спешного побега. Тут и там валялись обрывки газет, конфетные фантики, пустые бонбоньерки, бутылки от шампанского, засохшие пирожные на тарелках, огрызки яблок, косточки от персиков, арбузные корки, ленты, шнурки, подвязки от чулок, стоптанные туфли. И даже совсем новые шляпки и флаконы от духов. В одной из комнат, на кровати, валялись совсем новые кружевные панталоны и два корсета. В другой Свешников с ужасом увидел полку, уставленную рядами рукотворных мужских фаллосов. Григорий Степанович плюнул на пол и перекрестился. Один из гвардейцев оглянулся, чтобы не видели товарищи, и прихватил в карман керамический розоватый инструмент.

Все трое поднялись на второй этаж. За балюстрадой из белых балясин открывался огромный синий зал. Он тоже был пуст. Здесь царил легкий полумрак. Высокие стрельчатые окна были плотно занавешены бархатными темно-синими портьерами. Такими же синими, цвета кобальта, выглядели и многочисленные диваны, банкетки и оттоманки. Были здесь и стулья, тоже синего тона с роскошными витиеватыми спинками. Белоснежные пилястры венчали роскошные капители с лепниной в виде розовых кустов. В углу желтоватыми клавишами зубов скалился раскрытый черный рояль, на пюпитре стояли ноты. Казалось, что тапер отошел лишь на минуту. Дорогая обстановка поразила видавших виды офицеров. Свешников даже присвистнул.

– И это бордель? Бьюсь об заклад, такую роскошь нечасто встретишь у самых состоятельных горожан. Это сколько же деньжищ сюда вложено?!

– Кто их содержал?

– Говорят, что цены здесь были ого-го! – пояснил третий офицер.

– Мне приказано лично доставить Мари Бонне на допрос. А ее, похоже, тут и нет. Я сам был удивлен подобной просьбой обер-полицеймейстера. Я уж с десяток лет самолично не езжу на аресты.

– Сбежала она, Ваше превосходительство. Видно, важная птица эта мадам.

– Не знаю. Сегодня же перечитаю материалы уголовного дела. Похоже, эта француженка натворила дел. За ней итак уже шла тайная слежка, а тут еще эта секта.

– А что, девица Рылова жива? – с участием спросил один из офицеров. – Я был тогда на Тентелевском при аресте всей этой шайки. Когда в часовню-то вошли, девица Рылова без сознания была. В госпиталь ее увезли. Не знаете, Ваше Превосходительство, выжила она?

– Точно не знаю. Говорят, дышала. А что она тебе? Одной желто билетной больше или меньше?

– Да так, ничего. Красивая женщина. Жалко…

– Жалко тебе их? Да они же язвы на теле государства российского. Во, гляди, какая шарманка знатная стоит у них в зале. А ведь это, братцы, дорогая вещица. Музыкальная шкатулка Штрассера.

Пройдя насквозь синий зал, полицейские оказались за двумя стеклянными дверями в новом коридоре. Он был чуть шире первого. Всюду царила пугающая тишина.

– Ау, есть тут кто?! – снова крикнул Свешников. – Вот мерзавки, похоже, сбежали все.

Офицеры еще долго ходили по трем этажам доходного дома Сухомлиной, проверяя каждую комнату, заглядывая в шкафы и под кровати. В доме висела тишина. Такая тишина, что каждый шаг офицерских сапог сопровождался легким эхом. И вдруг, среди полного безмолвия раздался чей-то кашель и металлический скрежет. А после заиграла механическая мелодия. Это был Бетховен, Лунная соната. Офицеры бросились назад, в синий зал. Но он был пуст, как и прежде. Шкатулка Штрассера исполняла мелодию сама по себе. И это казалось так странно, что по коже пошел легкий озноб. Офицеры поспешили на выход.

Глава 10

(Вместо эпилога)

– Пей, доктор сказал, что тебе надо сейчас много пить, – Татьяна уговаривала Глафиру пить ягодный кисель.

Глафира морщилась и пила маленькими глотками.

Она откинулась на подушку.

– Таня, не могу больше, – прошептала она, отодвинув стакан забинтованной рукой. – Не лезет.

Таня оправила смятую простынь, подняла Глашину подушку и снова села рядом.

– Расскажи, что было дальше?

– Что дальше? Прибежал ОН, стал расспрашивать, кричать. Я в окно гляжу, а там полиция во дворе. Поняла я тогда, что, что-то случилось с тобой. Стала молиться возле иконы. Смотрю, в салоне переполох. Мари вещи на подводы грузит. Ни с кем не говорит. Девки куда-то бегут, тряпки собирают, ссорятся, дерутся. Поняла я, что кончились наши деньки в этом доме. Думаю, хорошо, что лето на дворе. Глядишь, легче будет нам пробавляться. А что? Самое время бежать. Только, куда я одна? Тошно на душе. Я же еще не знала, голубка моя, на какую муку тебя эта Мари окаянная послала. Не знала, не ведала, – не выдержав, Таня снова залилась слезами. – Кабы знала, сама придушила бы гадину. Я ведь тогда сунулась к ней в кабинет, а она прогнала меня с порога. Сама молчит, вещи собирает. Ну, гляжу, раз такое дело, соберу-ка и я свои пожитки. Три чемодана собрала больших, денежки наши прихватила и деру дала. Хотела комнатенку быстро снять, но меня он нашел и сюда привез.

– Да, кто он-то? – слабым голосом произнесла Глаша.

– Сергеем Юрьевичем его зовут.

– Кто таков? Клиент мой бывший?

– Нет. Он говорит, что знает тебя давно, – шепотом пояснила Татьяна, оглядываясь на белую больничную дверь. – Это он спас тебя. Он! Он едва успел, ты уже умирала. Т-сс, он ходит тут по коридору. К доктору пошел.

Дверь больничной палаты распахнулась, и на пороге появился доктор. Рядом с ним стоял молодой мужчина. На вид ему было около тридцати. Серо-зеленый, сшитый по-военному сюртук, ладно сидел на его стройной широкоплечей фигуре. Роста он был среднего; аккуратно подстриженные короткие светло-русые волосы были зачесаны на пробор; тонкий прямой нос скорее украшала, а не портила небольшая горбинка; из-под темных бровей и ресниц глядели светлые, почти голубые глаза. Во всем облике этого господина