попалась кость с острым краем. Антон крепко стиснул ее, подняв руку, нашел шею врага и ударил Шевина острием. Однако тот успел откинуться. И острие лишь процарапало ему горло. Тот вскрикнул и в ярости нанес Антону удар в лицо. Один раз, другой. Пытаясь уклониться, Антон задергался под Шевиным и наткнулся на люгер. Он ткнул дулом в бок штабс-капитана и нажал на спуск. Глухо грохнул выстрел. Шевин дернулся и обмяк. Антон вылез из-под него.

– Павел Михайлович, вы живой?

– А как же! – сразу откликнулся Щеглов. – А вы?

– Тоже. Где Осицкий?

– Здесь. Я его обезоружил. А Шевин?

– Мертв.

– Гады ползучие! – зарычал Осицкий.

Антон нащупал на груди Шевина фонарик, снял с петель и включил. Ему предстало зрелище полного разгрома. Разбросанные и сломанные ящики. Приткнувшийся к стене и сидящий на полу Осицкий, державшийся за левое плечо. Промахнувшись по Шевину, Антон попал в него. Щеглов стоял с револьвером в руке. Он был перепачкан, как и сам Антон, но по-прежнему спокоен и энергичен. Шевин распростерся у ног Изломина. Символично, что подле него лежала убитая им крыса. Щеглов нагнулся и взял валявшийся на полу фонарь Осицкого. Осветив галерею, он попросил Антона:

– Пока я держу господина Осицкого на мушке, не соблаговолите ли вы зажечь лампу? По-моему, она в драке не пострадала.

Изломин отыскал в карманах Шевина спички и выполнил просьбу. Тусклый свет вновь осветил галерею.

– И вот как все вышло, – протянул Щеглов. – Подумать только. Я ведь согласился лишь для проформы. Чтобы выгадать подходящий момент. И свой безумный план построил на одном везении. Подумал, что кто-то из них встанет и внимание отвлечется на него.

Он, кряхтя, пододвинул ящик и сел на него уже без всякой газеты. Осицкий смотрел на труп Шевина. В его глазах стояли слезы.

– Как же так? – шептал он. – Как же?

– Сочувствую вашей утрате, – сказал Щеглов.

Но в его голосе сопереживания не было.

– В таких играх никогда не знаешь наперед, чем все закончится. Спасибо, Антон Юрьевич, за неожиданную помощь.

– Не за что!

– Скажите. Это что? Правда? Про МОЦР? Не провокация?

– Правда. Все так, – покаянно проговорил Антон.

– Да, – протянул Щеглов. – Ну и дела! Даже не знаю. Поверит ли мне Кутепов, когда я ему расскажу? Надеюсь на вашу помощь, Антон Юрьевич. Вы ведь не убоитесь подтвердить?

Антон проверил обойму и вставил ее на место. Не отвечая.

– Что-то мне курить захотелось.

Щеглов встал с ящика и полез в карман за портсигаром. Он выжидающе смотрел на Изломина.

– Увы, Павел Михайлович! Все не так просто.

– Да?

Антон хотел сказать, что Щеглову не нужно ссылаться на него, Антона. Он не станет ничего подтверждать. Изломин чувствовал себя скверно. Ему в душе так хотелось прервать операцию чекистов, и при этом, чтобы дядя Митя не пострадал. А теперь все случилось само собой. Но как объяснить это Щеглову? Он еще собирался с духом, как все разом переменилось.

Антон стоял за Павлом Михайловичем, поэтому и остался жив. Он совсем забыл про третьего. Ледова. Как и Щеглов. Слишком много событий произошло за короткое время. Молодой человек появился неожиданно и выстрелил из темноты несколько раз подряд. Павел Михайлович сполз по стене на пол. Антон с началом стрельбы упал и перекатился в сторону, уходя от выпущенных в него пуль и стреляя в ответ. У Ледова кончились патроны, он вытащил наган Антона, но выстрелить уже не успел. Очередная пуля из люгера попала ему прямо в лоб. Наступила тишина. Изломин поднялся и подошел сначала к Щеглову. Песочное пальто Павла Михайловича было в крови, и на нем темнели пулевые отверстия. Мертв. Антон перевел взгляд на Осицкого. Люгер в его руке слегка подрагивал. Потом посмотрел на молодого человека в бушлате. Как же быстро тот сориентировался, в кого надо стрелять. Очевидно, подслушивал, прежде чем начать стрельбу.

– Ты что затеял? – спросил хрипло Осицкий. – Ты же на нашей стороне! Предатель!

– Мы тут все предатели, – мрачно согласился Антон. – Кроме подполковника Щеглова. Царствие ему Небесное. А ты мразь, Леонид. И друг твой таким же был. Дело не в том, что вы перешли на противоположную сторону. Бывает. Я и сам такой. Но вы же кровь, как воду, льете. Точно война не завершилась, а все идет. Гибнут от ваших рук и виноватые, и невиновные.

– Не читай мне мораль, Изломин, – ощерился Осицкий. – Думаешь, что я так хочу быть с большевиками? Бред! Мне всегда было все равно, кто победит. А все же победили красные. И почему бы им не послужить? По какой такой причине я должен мучиться и сводить концы с концами в чужой стране? Без денег, без профессии. Вышибалой быть? Нет, Изломин, я так не хочу. Большевики предложили нам и деньги, и Родину. Так что же отказываться?

Жить надо для себя. Или ты, или тебя! Понял?

Его переполняла ненависть. Она пересилила даже страх перед смертью.

– Убьешь меня, да? Вижу, что убьешь. Чистюля, интеллигентик хренов. Ты думаешь, что выжил бы? Как бы не так. Олег собирался в любом случае тебя здесь оставить. Я только попросил его, чтобы самому тебя кончить.

Он сплюнул.

– И напоследок сказать хочу. Славная у тебя девушка, Изломин! Слад…

Он не докончил. Антон выстрелил ему в голову.

Глава двадцатая. Рождество

Двадцать пятого декабря 1924 года снега все не было. Даже наоборот: в конце последней недели перед Рождеством пошли дожди. Придется парижанам праздновать без снега. Николай полулежал, опираясь спиной на высоко подбитую подушку, и смотрел, как Аньес с Лизой, весело переговариваясь, украшали комнату цветными гирляндами. Он находился не в больничной палате, а у себя дома. И сейчас, в сочельник, чувствовал себя вполне прилично. Врач продолжал наведываться к нему каждый день. А сиделкой при нем состояла Аньес. Всю прошедшую неделю она не оставляла его, выполняя все положенные ему процедуры и кормя с ложечки. Положение Нелидова было в начале действительно тяжелым. Полбеды, что он потерял много крови. Врач опасался другого: пуля, пройдя под углом навылет, сломала ребро. Отклонись она на долю миллиметра, и зацепила бы позвоночник. Вот тогда Нелидов превратился бы в инвалида, передвигающегося в коляске. Хорошо, что обошлось. Хотя несколько суток он валялся в беспамятстве, приходя в себя лишь