От чужих глаз влюбленных скрывал металлический сетчатый забор, но встречаться тут по-прежнему было рискованно, потому что курятник отлично просматривался из дома Калима. А еще тут ужасно воняло, потому что земля была покрыта толстым слоем помета, скопившегося за долгие месяцы. Куры-бройлеры нет-нет да и поклевывали его вместо корма. Но Абида не обращала на обстановку никакого внимания. Она была близка к отчаянию, ведь до этого Калим несколько дней кряду ее избегал. Она цеплялась за каждое слово любимого, жадно следила за каждым движением. Когда он говорил про отца, его серые глаза лучились честностью и печалью. «Но почему это мешает нам пожениться?» – думала девушка.

– Мои родители едва сводят концы с концами, Абида. А я не могу им помочь в работе, несмотря на образование. Какая-то непонятная болезнь убивает скот и кур.

– Странно: курицы с виду вроде здоровые.

Калим закатил глаза.

– Абида…

Она вовсе не хотела показаться бесчувственной, и все же, не совладав с собой, выпалила:

– А я-то тут при чем? Почему ты не рассказал про нас родителям?

– Я им сейчас очень нужен, Абида. – На глаза Калима навернулись слезы. – Ежедневно мы тратим на лекарства для отца больше тысячи рупий! Он изо всех сил пытается распродать скот, пока тот весь не передох. Я не могу вот так взять и рассказать о своих грехах. Родители меня тут же убьют или, того хуже, сами упадут замертво.

– Калим, я вовсе не грех.

Калим закрыл глаза.

– Неудачно выразился. Прости, Абида.

– Они должны нас поженить, только и всего. А можем и без них пожениться. И я пойду работать. Не буду иждивенкой!

– Дай мне еще время. Я сейчас всеми силами ищу работу в городе. Сперва надо отселиться от родителей, стать самостоятельным, а уже потом о своей семье думать… – Он нахмурился, и складка, залегшая у него между бровей, стала еще глубже. – Зря я вообще в деревню вернулся. Не приехал бы – никакого незаконного ребенка не было бы! Только тебя опозорил.

Девушке захотелось его ударить, но она сдержалась и позволила Калиму взять себя за руки. Ладони у него были мягкие и нежные – сразу чувствовалось, что он ни дня в жизни не работал.

– Калим, скажи им всё как есть. От твоих оправданий ребенок не исчезнет.

После ответа возлюбленного по спине у Абиды пробежал холодок.

– Пока живот еще толком не видно. Время есть.

Как же он не понимает, подумала она. Времени нет. Совсем. Ну конечно, не он ведь носит под сердцем дитя, словно тикающую бомбу! И вообще-то, живот уже видно. Она и сама не успела отследить, когда именно это случилось. Сперва перемены казались едва уловимыми – подумаешь, крошечный бугорок внизу живота. Абида не обращала на него внимания и твердила себе, что у нее в запасе еще несколько месяцев, а потом время будто резко ускорилось. Ребенок рос не по дням, а по часам, и буквально через неделю она обнаружила, что живот у нее округлился и стал тверже. Абида морила себя голодом в надежде убить и ребенка, но в итоге округлость стала только заметнее.

Пока что удавалось прятать живот под одеждой, но надолго ли это, она не знала. К счастью, при общей стройности она никогда не была тощей, поэтому перемены в теле легко можно было оправдать небольшой прибавкой в весе. Абида готова была поклясться, что ее мать пока ни о чем не подозревает – и это после семи родов! Поразительно. А вот отец… Про ребенка отец пока не знал, но Абида замечала, как меняется его взгляд, когда она возвращается со свиданий. Усы у Джамиля подрагивали, точно он хотел что-то сказать, но спустя мгновение он просто качал головой и отводил взгляд. Абида чувствовала, как отдаляется от семьи; ребенок, точно высокая стена, заслонил ее от родных и от целого мира. Она сознавала, что ждет ее впереди, если она не выйдет замуж, и эти мысли пугали не на шутку. Однажды она ради Калима выменяла у коробейника помаду на красивые браслеты, а теперь ей вдруг стало стыдно за это, точно она совершила страшный грех.

Джамиль

У жизни на отшибе деревни имелись как преимущества, так и недостатки. К примеру, ночную тишину нарушали только тихое сопение Фариды и едва уловимый скрип кровати, когда в соседней комнате ворочался кто-нибудь из детей. Прохладный ветерок, поднявшийся вечером, улегся, и даже листва на деревьях не шелестела. В комнате было нестерпимо душно. Джамиль хотел встать и включить вентилятор, но его будто парализовало. Не было сил даже голову приподнять, не то что слезть с чарпаи.

И причина бессилия была ему прекрасно известна: Абида. Третью ночь подряд она убегала из дома, думая, что Джамиль ни о чем не догадывается. После ужина она ускользала через окно детской комнаты, набросав на свою кровать вещей и прикрыв их сверху одеялом, чтобы казалось, будто она уже спит. Фарида считала себя большим знатоком женской природы, но теперь, глядя, как жена безмятежно спит, широко открыв рот, Джамиль едва сдержал горький смешок. Самого важного она порой в упор не замечала. Абида наврала матери, будто помогает какой-то беременной женщине по имени Сафия, и Фарида поверила, ничегошеньки не заподозрив. Джамиль же не был столь наивен.

И все равно не находил в себе сил встать, выйти из дома и выяснить истинную причину ночных исчезновений дочери. Он понимал, что без любовных дел тут не обошлось – чай, не дурак, – но неужели его дочь такая глупая?

Джамиль покачал головой и постарался собраться с силами. В конце концов, он в ответе за Абиду, и первым делом надо вернуть дочь на путь истинный. Но что это за путь такой? Он ведет к жизни, полной страданий и лишений, к медленной гибели свободы и уверенности – качеств, которыми в изобилии обладала его дочь, если, конечно, свободу можно измерить. Впрочем, подумалось Джамилю, в деревне очень даже можно. Один балл присуждается матери, если удастся уберечь дочурку от «случайной» гибели от руки кого-нибудь из родственников – по сути, ни за что, за одну только принадлежность к женскому роду. Еще один балл получает та женщина, которая свободно ходит по деревне без спутника-мужчины. Десять баллов – за брак по любви, редчайший, а то и вовсе фантастический случай.

Список маленьких свобод, которые женщины понемногу отвоевывали у деревенских мужчин, можно было продолжать и продолжать. Но Джамиль понимал: им предстоит еще долгий путь, и при жизни дочери